Развода не будет! Мандаринка для генерала

Глава 4

Матильда умчалась, что-то бормоча под нос про совсем умом поехавшим господ, а я, не дожидаясь обещанных штанов, направилась обратно в Зимний сад. Время не ждало. Каждая минута на морозе убивала то немногое живое, что там осталось.

Вернувшись в стеклянный склеп, я первым делом оценила фронт работ.

— Так, — выдохнула я, выпуская облачко пара. — Глаза боятся, а руки делают.

Я засучила рукава стеганого жакета, рискуя обморозить запястья, и взялась за ближайшую кадку с мертвой пальмой. Она весила тонну. Земля промерзла в камень, само дерево высохло.

— Прости, дорогая, — прохрипела я, наваливаясь всем весом, чтобы опрокинуть горшок. — Ты пойдешь на растопку.

Грохот упавшей кадки в тишине прозвучал как выстрел пушки. Я начала оттаскивать сухие ветки в кучу у входа. Работа согревала лучше любой печки. Через десять минут я уже взмокла под своими капустными слоями одежды, несмотря на то, что изо рта шел пар. Я сгребала осколки глины, вытряхивала землю в одну кучу (пригодится для смеси), а сухие стебли ломала об колено.

Руки, нежные ручки Элеоноры, саднило. Я сломала ноготь, потом второй, расцарапала кожу о шипы какой-то мертвой розы, но даже не остановилась. Злость отличное топливо. Я злилась на генерала, на холод, на этот дурацкий мир и на саму себя за то, что умерла на трассе.

— Кхм.

Звук был таким громким и нарочитым, что я вздрогнула и выронила охапку сухостоя. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял мужик. Невысокий, коренастый, с лицом, похожим на печеное яблоко, и седой бородой. Одет он был в овчинный тулуп, от которого за версту разило конским потом и махоркой.

Бертс. Он смотрел на меня не с почтением, а с тяжелой, усталой насмешкой. Как смотрят на нашкодившего ребенка, который решил поиграть во взрослого.

— Матильда сказала, барыня белены объелась, — проскрипел он вместо приветствия. Голос у него был глухой, как из бочки. — Говорит, навоз вам подавай. А я гляжу - вы тут погром устроили. Решили последние горшки побить, чтоб уж наверняка?

Я выпрямилась, отряхивая ладони от земли. Грязь черными полосами легла на дорогой бархат жакета, но мне было плевать.

— Это не погром, Бертс. Это расчистка территории.

— А толку-то? — он сплюнул на пол, прямо на паркет у порога. Демонстративно. — Стекляшки битые, крыша дырявая. Тут только волков морозить. Бросьте вы это, ваша светлость. Идите в спальню, под одеяло. Авось генерал сжалится, заберет вас по весне... или похоронит.

В его голосе не было жалости. Только констатация факта. Для него я была пустым местом. Капризной куклой, которая сейчас начнет топать ножкой.

Я подошла к нему вплотную. Пришлось задрать голову - несмотря на низкий рост, он казался скалой.

— Значит так, Бертс, — тихо сказала я. — Генерал меня не заберет. И хоронить меня рано. Ты видишь вон ту кадку в углу?

Я указала пальцем на мой мандариновый проект.

Конюх лениво повернул голову.

— Ну вижу. Сушняк. На растопку сгодится.

— Это дерево живое. И я собираюсь его выходить. А для этого мне нужно тепло. Дров у нас нет. Зато у нас есть четыре лошади, которые жрут и гадят.

Бертс хмыкнул, прищурив выцветшие глаза:

— Гадят, вестимо. Только говно не греет, барыня, если его не поджечь. А мокрый навоз не горит.

— Ты когда-нибудь видел, как парит навозная куча на морозе, Бертс? — я смотрела ему прямо в глаза, включив режим строгого прораба. — Свежий конский навоз при гниении дает температуру до семидесяти градусов. Если мы уложим его слоями, перемешаем с соломой и засыплем землей, он будет греть эту оранжерею лучше любого камина два месяца подряд. Это называется биотопливо, Бертс. Хотя для тебя это просто горячая куча.

Конюх моргнул. Ухмылка медленно сползла с его лица. Он, видимо, ожидал чего угодно - криков, слез, приказа запрячь тройку и везти меня в город. Но лекции по термодинамике навоза он точно не ждал.

— Семидесяти? — недоверчиво переспросил он.

— До семидесяти. Руку обожжешь, если сунешь. Мне нужно, чтобы ты сейчас взял тачку и начал возить навоз из конюшни сюда. Складывать будем вдоль вон той стены. Плюс мне нужны доски, чтобы заколотить дыры в окнах, и солома. Много соломы.

Он молчал, разглядывая меня, как диковинную зверушку. Потом перевел взгляд на мои исцарапанные, грязные руки. На сломанные ногти. На решительно сжатые губы.

— А не сдюжите, — вдруг сказал он, но уже без прежней издевки. — Вонять будет. Грязища. Не барское это дело, в дерьме ковыряться. Генерал узнает - шкуру с меня спустит.

— Генерал узнает, когда будет есть свежий зеленый лук в феврале, — отрезала я. — А если не сдюжу, так тебе же меньше работы потом, могилу копать.

Бертс крякнул. Кажется, черный юмор пришелся ему по душе. Почесал затылок под шапкой.

— Лук, говорите... Тачка у меня одна, колесо скрипит, — проворчал он наконец, отлепляясь от косяка. — Вилы сами возьмете, или мне еще и нянькой быть?

— Сама возьму. И штаны свои старые дай. В юбках я в тачке запутаюсь.

Бертс окинул меня взглядом с головы до пят, хмыкнул в бороду, и в глазах его мелькнула искра чего-то похожего на уважение.

— Штаны... Ишь ты. Найдутся штаны. Портки запасные есть. Только уговор, барыня: если начнете ныть, что воняет, я тачку бросаю и ухожу. Я конюх, а не скоромох.

— Договорились.

— Ну тады ждите. Привезу вам навоз.

Он развернулся и, тяжело топая валенками, пошел прочь. Я выдохнула и прислонилась спиной к ледяной стене. Ноги дрожали от напряжения. Первый раунд выигран. Я нашла рабочую силу.

Осталось самое сложное - превратить этот ледяной ад в райский сад с помощью кучи навоза и ослиного упрямства. Я повернулась к своему дереву.

— Слышал? — шепнула я ему. — Скоро тебе станет тепло.