Взаимное притяжение

Глава 29

Просыпаюсь с ощущением, будто меня разорвали надвое. В груди — оглушительное счастье, горячее, пьянящее, заполняющее каждую клетку тела. А следом — ледяной страх, сковывающий, парализующий. Я чувствую себя преступницей — и в то же время впервые за долгое время живой женщиной. Это шок контраста: в постели с мужем мне хотелось заснуть и не просыпаться, особенно в последнее время. А здесь я боюсь даже дышать — чтобы не спугнуть тепло мужчины, спящего рядом.

Он лежит на боку, закинув на меня руку, дышит ровно и спокойно — прямо в шею. Я вслушиваюсь в этот звук: размеренное, глубокое дыхание — как метроном, отсчитывающий мгновения чего-то настоящего. Вдыхаю запах мужчины: смесь лёгкого древесного аромата лосьона после бритья, тепла кожи и едва уловимого следа вчерашнего парфюма. Этот запах — мой антидот после долгого равнодушия мужа.

Мысли скачут, путаются. Я изменила. И это нельзя списать на пару выпитых коктейлей — я помню каждую деталь: каждый вздох, каждое прикосновение, каждое движение его пальцев, губ, тела. Мне кажется, что я запятнана изменой, но тело помнит желанную близость, отзывается на воспоминания дрожью удовольствия. «Я плохая, но мне наконец-то было хорошо», — бьётся в голове противоречивый приговор.

Осторожно, почти незаметно, я выползаю из его объятий, стараясь не разбудить. Каждое движение — расчётливое, бесшумное. Собираю свои разбросанные вещи по спальне: платье на спинке кресла, бельё возле кровати, чулки на ковре. Сердце колотится не от любви — от ужаса перед реальностью, где я замужняя женщина, а всё произошедшее — не сон, а факт, который придётся как-то вписать в свою жизнь.

На мгновение замираю у кровати. Смотрю на него спящего — в последний раз, перед тем как закрыть дверь. Запоминаю детали: рука закинута за голову, локоть чуть согнут, губы чуть приоткрыты, на щеке — след от подушки. И меня накрывает дикая тоска: я вынуждена возвращаться в реальность вместо того, чтобы завершить этот идеальный сценарий. Проснуться вместе, возможно, заняться утренним сексом, потом позавтракать, смеясь, рассказывая что-то будничное, делиться планами, касаться друг друга за столом…

В прихожей накидываю пальто, надеваю обувь. Выхожу из квартиры — и только на улице, вдохнув морозный воздух, позволяю себе выдохнуть. Машины нет. Достаю телефон — он оказывается разряжен. Начинаю идти по двору, чтобы попросить охрану вызвать такси. По пути пытаюсь придать себе нормальный вид: приглаживаю волосы, смотрю в погасший экран телефона — хорошо хоть вчера смыла макияж, иначе сейчас было бы совсем ужасно. Хотя куда уж ужаснее моего нынешнего вида: растрёпанная, сонная, с глазами, в которых читается вся буря пережитых эмоций. Пальцами затягиваю пояс пальто потуже, ёжусь от холода.

— Катюша, ты что ль? — раздаётся мужской голос за спиной.

Страх и волнение достигают пика. Ещё не хватало, чтобы в таком виде меня увидел кто-то из знакомых! Я оборачиваюсь — и передо мной возвышается Илья Воронцов.

«Вот надо, да именно тебе… Что ты вообще тут забыл, блин?» — проносится в голове.

— Илья? — произношу я удивлённо.

— Катя, привет, — он улыбается, но тут же замечает моё состояние и становится серьёзнее. — Ты чего тут в такую рань?

— Да я… была у подруги, — отвечаю я, стараясь говорить ровно, но голос дрожит. — Только что вышла, решила немного пройтись перед тем, как ехать домой.

— Понятно, — кивает он, но видно, что не верит. — Слушай, я тут утром с Андреем виделся, он просил срочно сегодня завести документы. Давай я тебе их отдам, сегодня сам не успеваю. Передашь?

Он уже открывает дверь своей машины, достаёт тонкую синюю папку и протягивает мне. Я замираю в замешательстве. Где он мог видеть Андрея? Какие документы мне передавать?

— Стой, подожди, — прерываю я его. — Где ты видел Андрея?

— Полчаса назад буквально. Он с сыном гулял, потом я в офис заскочил за документами, хотел… — Воронцов замолкает, наконец заметив ужас недопонимания на моём лице.

— Блять, — матерится, взъерошивает волосы ладонью. — Кать, ты не знала?

В этот момент мир будто останавливается. Воздух вокруг сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. Сын? У Андрея есть сын? Мысли мечутся, сталкиваются, не давая сосредоточиться. В груди что-то сжимается — так сильно, что становится трудно дышать.

— Что ты такое говоришь, Воронцов? Если ты это специально… — я не договариваю. — Если это какая-то твоя новая тактика, то…

— Кать, я не знал, что ты не знаешь. Об этом уже больше месяца как все треплются. Я думал, ты в курсе, — торопливо объясняет он.

Внутри меня будто что-то рвётся. Шок накрывает волной — ледяной, удушающей. Сын. У моего мужа есть сын, а я об этом не знала. В голове мелькают обрывки воспоминаний: редкие отлучки Андрея, его поздние возвращения, короткие разговоры по телефону в другой комнате. А я списывала всё на работу, на стресс, на его усталость. И даже не подозревала, что за этим может скрываться что-то большее.

К горлу подступает ком. Глаза щиплет от слёз, которые я изо всех сил сдерживаю. Руки начинают дрожать, пальцы непроизвольно сжимаются и разжимаются. В висках стучит: «Почему он мне не сказал? Почему скрывал? Сколько ещё тайн у него есть? Чего я ещё не знаю? У него имеется вторая семья?»

Меня охватывает злость — горячая, обжигающая. Но тут же её сменяет острая боль предательства. Я чувствую себя обманутой, использованной, выброшенной на обочину собственной жизни. Как будто я — лишь декорация, фон для его настоящей, скрытой от меня жизни.

А следом приходит стыд. Я только что изменила мужу, а теперь узнаю, что он всё это время скрывал от меня ребёнка. Чувство вины накатывает с новой силой, смешиваясь с обидой и растерянностью. Я словно стою на краю пропасти, и земля уходит из-под ног.

— Этого не может быть, — шепчу я, но уже понимаю: это правда. Голос звучит глухо, будто издалека.

Быстрым шагом я удаляюсь, уже не слыша, что ещё говорит Воронцов. Ноги сами несут меня прочь, прочь от этого места, от этих слов, от реальности, которая только что ударила меня наотмашь. В ушах шумит, перед глазами — картинка: Андрей с каким-то мальчиком, которого я никогда не видела. Сын. У моего мужа есть сын, а я об этом не знала.

Холод больше не чувствуется. Внутри всё горит, а где-то глубоко — пустота. Я иду, не разбирая дороги, пока двор не остаётся позади. Только тогда останавливаюсь, хватаюсь за столб, чтобы не упасть, и делаю глубокий вдох. Морозный воздух обжигает лёгкие, но не может остудить тот пожар, что разгорается внутри.