Взаимное притяжение

Глава 32

Каждый шаг даётся с трудом — будто я иду не по заснеженному тротуару, а по вязкому песку. В противоположной стороне двора за поворотом скрывается машина Андрея. Ноги дрожат, в груди клокочет буря эмоций. Боль. Гнев. Обида. Горечь… Столько лет жизни, отданных человеку, который всё это время жил двойной жизнью. Лгал. Предавал. И скрывал эту правду.

Я останавливаюсь, переводя дух. Ева с сыном стоят у подъезда, о чём-то тихо переговариваются. Ева поправляет шапку на голове ребёнка, улыбается ему — нежно, по-матерински.

Ева замечает меня первой. Её взгляд на мгновение становится удивлённым — словно она увидела что-то неожиданное, нереальное. Но длится это всего лишь секунду. Уже в следующий миг удивление сменяется изучающим взглядом. Она вглядывается в моё лицо, будто пытается прочесть в нём ответы на вопросы, которые давно её тревожат. В этом взгляде отчётливо читается понимание того, что она знает, кто я. Она знает, что я — жена Андрея, о существовании которой она, возможно, знала с самого начала. Но старалась не думать — ни когда ложилась с ним в постель, ни все эти четыре года, когда после неё он уезжал к законной жене.

Останавливаюсь в паре метров от них. Но смотрю не на Еву, а на мальчика. Он — словно маленькая копия. Его копия, которая не нуждается ни в каком анализе ДНК. Высокие скулы, прямой нос, изгиб бровей — всё это кажется до боли знакомым. Светлые волосы, чуть вьющиеся на концах, выбиваются из-под шапки. Даже хмурится так же и смотрит в ответ так же пристально, изучающе, с любопытством.

Внутри всё сжимается от острой, щемящей боли. Это та самая копия человека, о которой я когда-то мечтала. Мечтала, надеялась, ждала. Я представляла, как наш сын будет похож на него… И вот мечта сбылась. Но не со мной. Не у меня. Не в нашей семье.

Мальчик, заметив мой взгляд, поворачивается к Еве и спрашивает:

— Мама, это кто?

Ева вздрагивает — видимо, вопрос сына вывел её из задумчивости. Она на мгновение закрывает глаза, делает глубокий вдох, потом мягко улыбается и тихо, почти виновато, произносит:

— Здравствуйте, Катя… Нам давно стоило с вами поговорить.

Я перевожу взгляд на неё. Даже сейчас, в этой ситуации, не могу не отметить её красоту. Светлые волосы, аккуратно уложенные волнами, большие голубые глаза, нежная линия подбородка. Сейчас этот контраст такой резкий, почти оскорбительный: она такая светлая, воздушная, не то что я — волосы собраны на скорую руку в небрежный пучок, наверняка очень бледное лицо и без малейшего макияжа. Надеюсь, мороз хоть придаёт каплю румянца на щеках.

— Здесь через дорогу есть кофейня, — продолжает Ева чуть дрожащим голосом, нервно теребя ремешок сумки. — Давайте я сына заведу, и мы с вами там поговорим.

Киваю, не в силах вымолвить ни слова. Ева берёт мальчика за руку и ведёт к подъезду. Он ещё раз оглядывается на меня, но мать мягко подталкивает его вперёд.

Поднимаю голову к серому небу, тяжело вздыхаю. Поворачиваюсь к машине Влада — он всё это время стоял, облокотившись на капот, и курил. Сигарета тлеет в его пальцах, дым растворяется в морозном воздухе. Как ни странно, его присутствие даёт мне некую поддержку. Рядом с ним я чувствую себя иначе — не такой подавленной, не такой разбитой. Словно он забирает часть боли от моей разрушенной жизни.

«Не знаю, зачем и для чего я иду в это кафе, — думаю про себя. — Что я хочу услышать от этой женщины? Что это изменит? Но я иду».

Захожу в кофейню — это небольшое, но уютное светлое заведение, в котором пахнет ванилью и свежемолотыми зёрнами кофе. Не снимая пальто, сажусь за дальний столик у окна, заказываю американо без молока и сахара — горький, обжигающий, как мои мысли. Делаю глоток, и кофе жжёт горло, но я не морщусь — пусть эта горечь станет отражением того, что творится внутри.

Спустя минут десять появляется Ева. Она садится напротив, заказывает зелёный чай. Её пальцы слегка дрожат, когда она берёт чашку.

— Я не знала… Клянусь, Катя, первые полгода я вообще не знала о вас, — начинает она, избегая моего взгляда. — Мы встретились по работе на одном вечере в честь открытия ТЦ в центре. Я была приглашена как гостья. Он подошёл ко мне с бокалом шампанского и сказал, что это его проект… Мы разговорились… Он был таким самоуверенным, внимательным. А потом… Потом появился Мишка. Я узнала правду, когда была на шестом месяце. Хотела уйти, честно! Но он приехал. Сказал, что любит, что не уйдёт от вас. Но сына хочет и будет воспитывать сам.

Я смотрю на женщину напротив и не чувствую ненависти. Только бесконечную усталость и брезгливость к человеку, который заставил нас обоих участвовать в этом дешёвом спектакле. «Она верит в его слова, — проносится в голове. — Так же, как когда-то верила я. И так же, как я, она не хочет видеть правду».

— Он выходные проводит с нами, — говорит она чуть слышно, глядя куда-то в сторону. — Вчера в горы ездили, он сам ставил Мишку на лыжи. Терпеливо объяснял, как тормозить «плугом». Он ведь несчастлив с вами. А я… Я даю ему тепло. Я верила, что ради ребёнка он решится. Вы же понимаете? Ребёнку нужна полноценная семья, а не только по выходным. Я люблю его, Катя… Но мне так тошно смотреть вам в глаза… — её голос дрожит, в глазах появляются слёзы, которые она поспешно смахивает тыльной стороной ладони.

— Значит, несчастлив он со мной? — говорю я тихо, но твёрдо. — Знаешь, Ева, он очень талантливый сценарист. Мне он всё это время рассказывал про командировки и трудные контракты, чтобы обеспечить наше будущее. Оказывается, он просто обеспечивал себе комфортный график между двумя удобными женщинами.

Ева поднимает на меня глаза — в них смесь страха и отчаяния. Она нервно сжимает ручку чашки, её пальцы белеют.

— Вы не понимаете… Андрей он… он особенный. Он когда на сына смотрит, у него голос меняется. Он обещал, что скоро мы всегда будем вместе. Он ради нас горы свернёт, Катя. Я же вижу, как он разрывается на этих своих бесконечных совещаниях и командировках… Он так устаёт ради нашего будущего.

Внутри меня что-то сжимается. На мгновение я почти чувствую её боль — ту самую, которую испытывала сама все эти годы. «Она правда верит, что важна для него, — думаю я. — Что её любовь и её ребёнок способны изменить его. Как когда-то верила я». Но эта вспышка сочувствия тут же гаснет, сменяясь холодной ясностью.

— Командировки. Совещания. Да, знакомый сценарий, — отвечаю я, и в моём голосе звучит не злость, а горькая усталость. — Он и мне это говорил. Восемь лет, Ева.

Ева осекается, защищаясь:

— Но у нас ребёнок — это другое! Он любит Мишку…

Я поднимаю глаза. В них нет злости — только бесконечная тишина, словно после бури, когда всё утихло, оставив лишь опустошение.

— Знаешь, что самое страшное? — спрашиваю я почти шёпотом. — Я сейчас смотрю на тебя и вижу себя восемь лет назад. Такую же влюблённую, готовую оправдать каждое его опоздание и каждую ложь «великими делами». Ты сейчас светишься, Ева. А я просто хочу сказать тебе: это не свет. Это догорают твои иллюзии. У него нет «нас». У него есть только «он» и удобные декорации вокруг. Сегодня декорация — я. Завтра — ты.

Ева бледнеет. Её голос дрожит, когда она произносит:

— Он не такой…

Встаю, кладу купюру на стол и добавляю:

— Он именно такой. Посмотри в эту синюю папку на досуге. Там не отчёты по работе. Там сценарий, по которому он играет с нами обеими. Приятного кофе, Ева. Надеюсь, твоё пробуждение будет менее болезненным, чем моё.

Направляюсь к выходу. На пороге оборачиваюсь. Ева всё ещё сидит, глядя на папку, её руки дрожат. Мне жаль разбивать иллюзии этой женщины. Но я сделала, что могла. В этой папке — документы на переезд Евы и её ребёнка далеко за границу с билетами в один конец. Андрей готовил запасной вариант — на случай, если одна из его «декораций» станет слишком неудобной.

Выхожу на улицу. Морозный воздух обжигает лицо. Влад всё ещё стоит у машины. Он замечает моё состояние, бросает сигарету и делает шаг навстречу.

«Всё кончено, — думаю я. — Больше никаких иллюзий. Никаких оправданий. Я начну с чистого листа. На этот раз — по-настоящему».