48 минут. Пепел

Глава 10. Невидимые нити

– Ты взял паспорта? – спрашиваю я, сворачивая одеяло и запихивая его в багажник. В ближайшие несколько дней большинство вещей нам не понадобится, поэтому мы оставляем их в машине. Ник тем временем набивает рюкзак.

– Взял, – отвечает он, отправляя на самое дно коробку с патронами.

– А зубные щетки и шампунь?

Ник смотрит на меня, вскинув бровь.

– Ви, мы туда не отдыхать едем.

– Но это не означает, что нам не нужно мыться. Да, и положи мою книгу. Хочу в дороге почитать, – прошу я, кивая на лежащий на стопке вещей потрепанный томик – угол которого смялся, как будто его старательно жевал пес. По пути сюда я попросила парней остановить возле уличной библиотеки, совсем крошечной, переоборудованной из старой телефонной будки, и обменяла «Повелителя мух» на «Эффект бабочки». Внизу титульного листа кто-то вывел крошечными буквами слоган из одноименного фильма «Изменишь одно – изменится всё», и с тех пор эта фраза зудит где-то на донышке памяти, как будто она очень важна. Вот только почему – я не могу вспомнить.

– Для твоих книг нет места, – говорит Ник. Судя по тому, как напряженно он хмурится, поглядывая на небо, погода только добавляет черных красок в его настроение. – Лучше возьми что-то полезное.

– Благодарю за совет, но я все же выберу книгу. Понесу в руках. Со стороны буду выглядеть поубедительней, смахивая на туристку. Все лучше, чем вы с Артом, полностью в черном, как наемники.

– Как хочешь.

Ник обматывает вокруг шеи длинный шарф, захлопывает багажник и уходит за билетами. А я гляжу ему в спину, пока шаги не затихают, засовываю книгу под мышку и не торопясь шагаю следом.

Судовые двигатели включаются на полную мощность. «Летиция», грузопассажирский паром, покачиваясь на волнах, отходит от причала.

Я и сама была не уверена, чего именно ждала от этой поездки. Возможно, офицеров в белоснежной форме, стройные ряды хорошо одетых людей с чемоданами и кожаными саквояжами. А может, провожающих, машущих с берега платочками огромному блестящему кораблю. По факту все вышло совсем не так, как я себе это представляла.

Как театр начинается с гримерной, наше морское путешествие началось с порта. И уже здесь я оказалась не готова к толкотне, крику, ругани и тоннам рыбы, сваленной прямо на землю дурно пахнущими горами. А еще – к собачьему холоду.

Что ж, на опыте я уяснила: если на суше английские зимы еще сносные, то у воды от пробирающего до костей ветра не спасает ничего. Дрожа как осиновый лист и поправляя норовящую выскользнуть из-под мышки книгу, я поднимаю воротник, засовываю руки поглубже в карманы и гляжу на синие волны. Потому что стоит отвести взгляд от линии горизонта, как палуба начинает покачиваться перед глазами, ладони – потеть, а голова – тошнотворно кружиться; в общем, затея почитать в дороге оказалась явно неудачной. А самое гадкое – осознавать, что Ник был прав.

– Ви, ты меня слышишь? – Арти толкает меня локтем. Из-за шума я даже не заметила, когда он успел оказаться рядом. – Неделя давно прошла. Ты обещала с ним поговорить!

О нет!

– Я работаю над этим, – отвечаю я, пытаясь протиснуться между Артом и ограждением и сбежать, но Кавано преграждает мне путь рукой.

– И? – Его слова звучат отнюдь не как вопрос.

– Что – и? – глухо переспрашиваю, раздражаясь. – Я не знаю, как все это на него вывалить! Он ничего не помнит. И даже не представляю, как отреагирует, узнав правду, потому что… Потому что, кажется, я ему не очень-то и нравлюсь. По крайней мере, именно так он сказал, перед тем как мы покинули театр.

Подняв плечи и стараясь закрыться от ветра воротником, я отворачиваюсь. Убегая и от Арта, и от проблем, я выгляжу жалко, знаю. Просто не хочу, не в силах сейчас продолжать этот разговор. Но не успеваю сделать и двух шагов, Артур хватает меня за капюшон толстовки, притормаживая. Ткань натягивается и давит на горло; я вцепляюсь в нее рукой, придерживая ворот.

– То есть ты сдаешься?

Я упрямо смотрю за плечо Артура, на светящиеся огни верхней палубы.

– Потому что в таком случае у меня не остается выбора, кроме как рассказать самому.

Арт смотрит на меня измученным взглядом, и мне становится стыдно, что я и его втянула в эти игры. Но, уговаривая Кавано на сделку, я не подозревала, насколько все окажется сложно. На глаза наворачиваются слезы. Когда по щеке скатывается первая соленая капля, я стираю ее большим пальцем.

– Дурацкий ветер!

Губы Кавано медленно разъезжаются в ухмылке.

– Чего лыбишься? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь не улыбнуться в ответ, потому что, когда Арт скалится, невозможно сдержаться. – Я, между прочим, страдаю.

– Ни один парень не стоит того, чтоб из-за него страдать.

– А тебе-то откуда знать?

– Я ж сам парень.

– Ох, Арт, у тебя всегда все так просто.

– Жизнь вообще незатейливая штука. Вечно ломаю голову, чего вы все так усложняете. – Он пожимает плечами, разводя руки в стороны. Я смеюсь из-за нелепости собственных слез, стираю их с щек, швыркая носом. Наверняка лицо еще и покраснело.

– Что-то случилось?

Я поворачиваюсь. Ник возвышается перед нами, глядя то на меня, то на Арта. По его лицу ясно, что и слезы, и сопли он застал.

– Погляжу, что там, на верхней палубе, – говорит Артур и несколько секунд молча смотрит на меня, желая убедиться, что наш разговор не прошел даром. Но я столько раз обещала ему набраться мужества, что мне уже стыдно смотреть ему в глаза. Знаю, он желает добра. Но говорят, если помочь бабочке вылупиться, она никогда не сможет летать. Может, и с чувствами так же? Надо просто дать им возможность самим отрастить крылья? Взгляд Ника скользит по моему покрасневшему носу вниз, к обветренным губам. Глядя, как я пытаюсь закрыться от холода, он выгибает бровь.

– Ради бога, молчи, – переключаюсь в режим обороны. Самое время Нику произнести что-то вроде «Я же тебе говорил», но вместо этого он забирает из моих рук книгу, снимает шарф и наматывает его вокруг моей шеи. А потом встает рядом, подтягивает съезжающую лямку рюкзака на плечо и молча глядит на воду. Шерстяная пряжа еще хранит тепло тела и запах. Ему невозможно дать конкретное название, потому что это не аромат одеколона, скорее что-то мужское, едва уловимое. Так, наверное, пахнут его волосы или кожа в том месте, где плечо переходит в шею.

Ох, нет! Стоп! Я издаю стон, но понимаю, что он не имеет ничего общего с обреченностью, которую пытаюсь изобразить. Это поражение в войне против самой себя. И впервые я не просто принимаю его с честью – я ему рада.

– А как же ты?

Ник едва наклоняет голову.

– Порядок, – отвечает он. – Терморегуляция и все такое. Мне не особо холодно.

Если бы я писала пьесу, здесь было бы слово «вздох».

В этот момент я благодарна, что никто не видит моего лица. Потому что улыбка на нем шире, чем могут позволить любые правила приличия.

***

– Это здесь, – говорит Ник, сверившись с картой, и оглядывается. Ни он, ни Арт не вспомнили дорогу к дому, где прошло их детство. Остановившись на перекрестке, парни переглянулись и одновременно замолчали. Выглядело жутко.

Оставить автомобиль в порту было верным решением, потому что машин в городе почти нет. Изредка мимо пробежит собака или крыса – и тут же скроется, юркнув в узкую щель под забором. Это место – как декорации для съемок фильма, только актеры словно разошлись на обед между дублями. Каменные дороги, крошечные домики, заросшие мхом и китайским лимонником – наполовину, а то и до самой крыши. Некоторые – с деревянными ставнями, какие можно встретить лишь в старых ландшафтных журналах. На первый взгляд – идиллия. Но стоит заглянуть за фасады, декорации кончаются. Ни чистоты, ни порядка.

Возле нужной нам двери криво приделана круглая вывеска. Что на ней написано— не разобрать. Слова стерло время, а краска облупилась. Артур, неуверенно улыбнувшись сам себе, стучит. За дверью слышатся шаги, шуршание, щелчок замка, а потом на пороге появляется низкая женщина с пучком на голове, в длинном, до пола, махровом халате. «А они с Артом совсем разные», – думаю я. На вид невозможно определить ее возраст. Лицо женщины – словно рисунок, полустертый и смятый. Кожа – почва, истощенная ветрами и солнцем, тонкая, как пергаментная бумага, и покрытая мелкими морщинками. Вокруг рта глубокие складки. В ожидании долгожданных объятий воссоединившихся родственников я широко улыбаюсь.

– Зия! – восклицает Арт, но в ответ тетушка захлопывает перед его носом дверь.

– Что ж, похоже, она рада нас видеть, – произносит Ник, и повисает самая странная в мире пауза. А потом, не сговариваясь, парни одновременно начинают хохотать.

Спустя минуту Арт сам впускает нас внутрь. По ту сторону – обычная темная гостиная, низкая и вытянутая. Только когда глаза после яркого света привыкают к полумраку, я вижу, что комната выглядит как гроб в цветочек. Все, начиная от занавесок и заканчивая ковриком под моими ногами, собрано разноцветных кусочков ткани —мелких и крупных, ужасно аляпистых. В центре этого безумия – висящее на стене распятие, вокруг которого на крошечных полочках расставлены статуэтки девы Марии. Тетя Артура, сложив руки на груди, сердито щурится.

– Тебе придется многое объяснить, Артур, – угрожает она, подходя ближе и замахиваясь на него костлявой рукою. – Как минимум – почему ты имел наглость пропасть на два месяца, а теперь являешься сюда как ни в чем не бывало!

– Обещаю, все расскажу, – покорно отвечает тот, соглашаясь на условия и обнимая тетушку за плечи. Машет рукой, указывая на друга. – Зия, ты помнишь его? Это Ник.

– Господи боже, – бормочет женщина, окинув Лаванта взглядом, говорящим больше любых слов. – Только его не хватало для полного счастья.

Я с трудом сдерживаю улыбку.

– А это Виола. Его девушка, – как ни в чем ни бывало продолжает Арт, и челюсть моя едва не шмякается на пол, когда я понимаю, что он творит. Раз уговоры не подействовали, Артур решил пустить в ход тяжелую артиллерию.

– Нет, – пытаюсь вымолвить я. – Мы не совсем… Мы просто…

Но тетка Арта уже исчезла в кухне. Я стреляю взглядом в сторону Ника, но его эта ситуация, кажется, забавляет.

– Арт, – шепотом кричу я, – что ты устроил?

Кавано пожимает плечами.

– Все лучше, чем быть одинокой и незамужней, – подмигивает он. – Моя тетя – строгая католичка.

И тут я понимаю, что лучше бы не отнекивалась от Ника.

– О боже! – Я закрываю лицо руками. Лучше б я не отнекивалась от Ника, потому что теперь выгляжу еще хуже. – Мало того, что заявилась без приглашения в чужой дом! Так еще и в компании двух парней! Представляешь, что она подумает?

Фигурки девы Марии глядят на меня со стен с упреком.

Артур уже не сдерживает смеха. Лишь секунду на его лице мелькает тень раскаяния, но ее тут же смывает широкой улыбкой. Еще никогда я не испытывала такого сильного желания кого-нибудь прибить.

– Да я готова со стыда…

– Не лобызайтесь перед распятием, а на остальное я готова закрыть глаза, – хрипит Зия, бесшумно приблизившись, так что от неожиданности я подпрыгиваю. Ник хмыкает. Прислонившись к косяку и скрестив на груди руки, он молча наблюдает за нами, но происходящее его явно ни грамма не заботит. – А стыдно тебе должно быть за прическу твоего парня.

Выражение лица Ника резко меняется.

– Чего он у тебя как пастушья собака?

Я не сдерживаю улыбки. Вся моя неловкость от пребывания в этом доме странным образом испаряется. Оказывается, в эту игру можно играть вдвоем.

– А он не хочет, – жалуюсь я.

– Что значит «не хочет»? – возмущенно спрашивает хозяйка, начиная нравиться мне все больше и больше. Шаркая по полу, она подходит к Нику, жестом велит наклониться и, прищуриваясь, отодвигает за плечи на расстояние вытянутой руки, чтобы рассмотреть. – Не было еще в моей жизни мужика, который бы отказался делать то, что я сказала. Идем, заодно расскажешь, как жил. – И кивком указывает шагать следом. Ник ошарашенно озирается по сторонам в поисках поддержки, но бесполезно. Я незаметно машу ему рукой. – Только не трогайте мои финики! – кричит напоследок женщина, пальцем указывая в направлении крошечной кухни в углу общей комнаты, отделенной от коридора и гостиной лишь парой стульев. – Эти колонии настолько обнаглели, что подняли цену на полтора фунта. С конца прошлого года в лавку не захожу. Артур, ты помнишь Гленна? Помер, зараза. Теперь там заправляет его сын, такой же скряга.

– Я завтра куплю, – уверенно заявляет Арт. Что стало с уговором о том, что вечером мы возвращаемся, я благоразумно не спрашиваю. Вместо этого осторожно заглядываю в приоткрытую дверь ванной. Ник сидит на трехногой табуретке. Зия у выдвинутого ящика, полного всякого хлама, то ли бурчит, то ли напевает что-то, хрипло, немелодично. Кажется, я наконец ухватываю, что роднит эту женщину с Артом, и чем дольше наблюдаю, тем больше убеждаюсь в собственной правоте. Они оба плюют в лицо чужому мнению, словно говоря: вот он я, и ничто не заставит меня вести себя так, как вам хочется.

Я так глубоко ухожу в собственные мысли, что не замечаю, когда гроза этого дома поворачивается в мою сторону.

– А что насчет тебя, девочка? – спрашивает она, и я тут же прячусь обратно в гостиную. – Нико уже сделал предложение?

Ее слова вызывают у меня самую нелепую в мире улыбку. Артур же просто захлебывается от восторга. Мда, членов семьи Кавано тактичными точно не назовешь.

– Нет, тетя Клара, – отвечаю я. – У нас с этим так же сложно… как со стрижкой.

Она тихо ругается по-итальянски – удивительно, но Ник даже что-то ей отвечает, а потом я слышу, как она отвешивает ему подзатыльник. Уверена, после такой взбучки у кого угодно пропадет желание не только жениться, но и связываться с женщинами вовсе.

– Как он ее понимает? Знает итальянский? – спрашиваю я Артура, с интересом рассматривая старую мебель, потертые ковры и подсыхающие цветы в горшках. Вдоль стен, на подставках, стоят фигурки слонов. Я подхожу ближе.

– О, только ругательства, – отвечает Арт. – Его папаша был так себе родителем, так что мы много времени проводили здесь или в общине.

Я хочу спросить Арта про его родных, но не вижу среди вещей никаких упоминаний о них. Даже на каминной полке – слоны, слоны, слоны. Каменные, деревянные, фарфоровые. От крошечных, не больше ногтя на мизинце, до размером с кошку. Я беру одного в руки и замечаю позади единственное фото – маленького Артура, его голова обмотана бинтами, но улыбка так же широка, как и обычно, – и стоящую рядом с недовольным видом более молодую версию Клары.

– Твоя тетя клевая, – говорю я, улыбаясь, и на секунду мне становится стыдно перед ней за ту ложь, что мы, пусть и не по своей воле, разыгрываем. Из ванной доносятся звуки работающих ножниц. – А она правда стричь умеет?

– Еще бы. Кто, по-твоему, стриг меня в детстве?

Против этого и правда сложно что-то возразить.

Арт сбегает на кухню, тут же принимаясь греметь холодильником. Я остаюсь одна и, не зная, чем себя занять, пока жду парней, беру со столика прошлогодний журнал, уповая на то, что со стороны мой интерес к чтению выглядит вполне естественно. Только прочесть его, не разорвав, невозможно – все страницы склеились. Примерно час спустя я поднимаю взгляд на звук отворившейся двери.

– Глянь на него. Хоть на человека стал похож.

Я вхожу в ванную и застываю на месте. От густой шевелюры Ника осталась примерно половина. Волосы на макушке почти не потеряли длины, а затылок и виски пострижены коротко, открывая шею. Выглядит он настолько непривычно аккуратным, что я мнусь возле входа, не зная, что сказать и вообще стоит ли открывать рот.

Собрав в одну руку расчески и ножницы, Зия протискивается мимо, заталкивая меня внутрь ванной, крошечной и тесной. Настолько тесной, что Ник мог бы спокойно коснуться руками стенок. Единственное место, где можно встать, – между его разведенных коленей. Мое лицо тут же обдает жаром. Хотя и то, что ему пришлось выслушивать выговор в роли «моего парня», уже само по себе неловко. Чтобы занять руки, я тяну за тесемки и смахиваю волосы с пелерины, не менее цветастой, чем все в гостиной. Ник отряхивается. Наклоняется, оглядывая нового себя в потемневшем зеркале над расколотой раковиной.

– Я подумал, что, пока мы здесь, я бы смог помочь тебе с Эхо, – вдруг говорит он, проводя пару раз рукой вверх-вниз по непривычно коротким волосам на затылке. Я приподнимаю брови, ожидая объяснений, но тут снова распахивается дверь.

– Нравится?

Я киваю, неловко улыбаясь, и, сама того не замечая, принимаюсь нервно гладить Ника по голове, но жест этот больше похожит на то, как за ухом чешут собаку. Ник перехватывает мою руку, дергает, сажая к себе на колени, и я изумленно ахаю, потому что его руки смыкаются вокруг моей талии. Щеки пылают. Сложно притворяться влюбленной в парня, к которому ты и на самом деле что-то чувствуешь, не производя при этом придурочного впечатления. Мы откровенно лажаем – хотя являемся «парой» всего час. Именно поэтому я ненавижу врать.

– Сейчас принесу постель, сами разберетесь, как будете спать. Кровать там одна.

– Grazie, Клара, – Ник умудряется раскланяться сидя, да еще и со мной сверху, – но мы ненадолго. Планировали уехать вечером.

Она возмущается:

– Артур сказал, вы останетесь. – Кажется, это утверждение, с которым бесполезно спорить.

– Нет.

– Пожалуйста, позволь ему побыть здесь еще немного, – прошу я, вспоминая светящиеся счастьем глаза Арта. Ник хмурит брови:

– Мы же договорились, значит, больше не будем это обсуждать.

– Нет, давай все же обсудим, – настаиваю я. – Всего день.

– День, говоришь? – Ник на секунду задумывается. Выражение его лица медленно меняется. И это плохой знак. – А вообще, ты права. Что ужасного случится за день?

Врет он. Сам наверняка уже что-то замыслил. Но не успеваю я и рта раскрыть, мои догадки тут же подтверждаются:

– Тогда мне тоже нужно будет уйти на какое-то время. Хочу заглянуть кое-куда.

– И куда же? – оборачиваясь к Нику, спрашиваю я – таким тоном, которого сама от себя не ожидала.

– Домой, – отвечает он. – По крайней мере туда, где раньше был мой дом.

– Нет, ты не должен этого делать!

– Ну давай, поучи меня.

Выкрашенные зеленой краской стены едва различимым эхом отражают наши препирательства.

– Скажите ему, – в поисках поддержки обращаюсь я к тете Арта. Она молча улыбается. Хоть я и не вижу глаза того, на ком сижу, но уверена, он их сейчас закатил. – Идти черт знает куда, на ночь глядя, в одиночку? – Поворачиваюсь и добавляю шепотом: – Если тебя убьют… Джесс мне этого не простит.

Ник кладет руку на грудь и, вложив в свои слова всю иронию, на которую способен, отвечает на выдохе:

– Я изо всех сил постараюсь выжить.

Мне до боли хочется дать ему по голове чем-то тяжелым – но остается лишь бессильно закрыть глаза и, пользуясь возможностью, что Зия ушла, наконец слезть с его колен.

Когда мы возвращаемся в гостиную, Ник подхватывает куртку и наклоняется зашнуровать ботинки. Я же усаживаюсь в кресло и всем видом изображаю, словно мне нет никакого дела, что он смывается, ведомый одному ему известными мотивами. Слышу: направляется ко мне. Глаза не поднимаю.

– Ты все еще хочешь, чтобы я помог?

Я откладываю журнал обратно на заваленный хламом столик.

– Тогда вставай, – произносит Ник командным тоном, и я задираю голову, чтобы видеть его лицо.

– Сейчас?

Он кивает, глядя на меня сверху вниз. Я смотрю на улицу. За окном стемнело.

– Надеюсь, ты не будешь тренировать меня так же, как Шон? – заранее уточняю я.

Ник ухмыляется:

– Что ты, я буду издеваться гораздо сильнее.

***

Когда Ник сказал, что согласен учить меня, я ожидала совсем другого. Ментальных упражнений, уроков на концентрацию внимания или длинных лекций, которыми изводила нас Рейвен. Но вместо этого мы просто идем по мощеным спящим улицам. И чем дальше отдаляемся от центра, тем меньше фонарей их освещают. В воздухе стоит запах мокрой древесины. Я прибавляю ходу, чтобы поспеть за широким мужским шагом.

Вот он, тот самый дом. Смотрит на нас безжизненной чернотой окон. На калитке болтается новый блестящий замок, совершенно неуместный на поржавевшем заборе, как будто попал сюда из другой эпохи. Наверное, Джесс, уезжая, повесил, чтобы воришки не забрались. Хотя кто позарится?

Мы заходим с черного хода. Ник, заперев замки, проходит к двери в кухню и скептически оглядывает комнату. Большая ее часть занята коробками с вещами. Прямо в центре на столе – стопка счетов и немытая посуда. Вокруг грязно, куча пыли и паутины. «По крайней мере, тут наше Эхо никто не услышит», – думаю я, присаживаясь на стул и пытаясь не обращать внимания на ощущение, что от напряжения сейчас треснут стены и крыша надо мной обвалится. Потолок первого этажа слишком низкий, угнетающий, и почему-то кажется, что таким образом дом пытается от меня избавиться, выдавить из себя.

Ник молчит. Смотрит хмуро. Я даю ему время.

– Отец считал, что я погиб как герой, видимо, – наконец произносит он, но на последних словах голос затихает. Лучше бы он ругался, разбил что-нибудь! Потому что выносить его тяжелое молчание мне уже не под силу.

Ник подходит к шкафу и достает что-то с полки. Я вижу, как его губы сжимаются, прежде чем он переводит на меня взгляд. А потом протягивает деревянную рамку, где под стеклом в лунном свете поблескивает медаль. Крест «За отличную службу». Посмертно.

– Прости, – зачем-то говорю я, не в силах посмотреть ему в глаза. Ник отмахивается.

– Тебе не за что извиняться. Не мне рассказывать, что дети не в ответе за то, что творят их отцы, – говорит он, а потом добавляет: – Отойди, – забирает из моих рук рамку и надавливает двумя руками по краям. Стекло хрустит, покрываясь паутиной трещин, и на пол сыпятся осколки. Губы Ника кривятся в усмешке. Несколько секунд он смотрит на медаль, а потом прячет ее в карман.

– Ты знаешь, что с ним произошло? – осторожно спрашиваю я, тут же краснея от собственной бестактности.

– Не выдержало сердце.

Ник снова замолкает. И когда я решаю, что на продолжение разговора не стоит надеяться, вдруг тихо добавляет:

– Джесс ездил домой, а я даже на похоронах не был. Не появлялся десять лет.

Я сжимаю руки в карманах в кулаки. С каждым разговором появляется все больше ниточек, которыми наше общее прошлое переплетается с настоящим. А ведь он понятия не имеет, что примирился с собственным отцом. Но сможет ли простить себя, если узнает, что новость о смерти сына стала причиной его гибели? Я знаю, что не смогу вытащить его из бездны самобичевания, в которую он тогда сам себя загонит. Потому и не говорю всей правды. Ник до сих пор проживает последствия давно нанесенных увечий, и я не хочу причинять новые. Не могу.

– Мы никогда не ладили. Я всегда считал, что он меня ненавидит.

– Ник… – Я бы хотела взять его за руку, чтобы показать, что рядом и готова поддержать, но не осмеливаюсь. В этой реальности Виола и Ник не вместе.

– Хорошо, пусть не ненавидит. – Он пытается перефразировать, но смысл все равно остается тем же. – Я даже по нему не скорбел толком. Интересно, видел ли это отец? Наверняка впервые в жизни мной гордился.

Его тон ровный и спокойный. Он говорит так, будто слова ничего не значат, но от них пробирает холодом.

– Я никогда не плакал на похоронах.

Ник опускает взгляд на разбитую рамку, а потом, покачав головой, поднимает глаза.

– Черт, это ложь. – В каждой линии его напряженной позы читается борьба с собой. – Джесс никогда не плакал. Даже в день маминых похорон… Я помню отца и брата, но не помню в их глазах слез. Это, черт возьми, называлось «мужество». – Горько ухмыльнувшись, он отбрасывает рамку в сторону. Она раскалывается надвое. Я вздрагиваю. – Наверное, оно передается генетически. Вот только мне не передалось. Еще один человек, перед которым я даже оправдаться не смогу.

– Думаешь, надо?

– Было лишь двое, чью смерть я оплакивал. И отец не входит в их число.

Не нужно спрашивать кто. Мама и Тай. Мне сейчас важно знать другое:

– Ты читал его дневник? Тайлера?

Ник разворачивается и кивает, зовет идти за ним. Мы поднимаемся по лестнице. Слышен только стук шагов. Никогда еще я так отчаянно не мечтала, чтобы он ответил «нет», но, когда уже не надеюсь на ответ, слышу тихое:

– Лучше бы не читал.

Он подходит к окну, отодвигает шторы. Пару секунд вглядывается в темноту и, убедившись, что на улице все спокойно, садится на кровать.

– Хочешь правду? – я заговариваю первой. Не знаю, зачем рассказываю ему об этом. Может, тоже хочу открыться в ответ на не свойственную нам обоим искренность. – Иногда мне кажется, что мой отец не такой уж плохой человек.

Я замираю. Все самое страшное, что можно было сказать, сказано.

– Да, он безжалостный руководитель, создатель всего, что ты ненавидишь, но для меня он был таким не всегда. Ведь когда-то и мне было пять, и он был просто… папой.

Я вглядываюсь в глаза напротив, пытаясь отыскать там понимание. Ник терпеливо слушает.

– Иногда я скучаю. Не по тому, кем он стал, – по тому, кем он мог быть. Знаю, это звучит странно. Но где-то в глубине души я его люблю. Однако потом вспоминаю о том, что узнала, и считаю себя причастной к его черным делам. Ведь если я была в курсе – и молчала, то чем я лучше него?

Где-то за окном, далеко, лает собака. Снова поднимается ветер. Ник опирается спиной о стену, кровать под ним скрипит.

– Все мы совершаем поступки, о которых потом жалеем, – с задумчивым видом произносит он. – Главное – вовремя это осознать. Нет исключительно плохих людей и настолько же хороших. Мы все серые. Как грязь.

Жуткое сравнение.

– Я просто подумала, что если даже в своем отце могу найти что-то хорошее, значит, и ты бы смог. Неужели тот, кем он был, не достоин, чтобы по нему скучали?

Ник молчит. Опускает взгляд, и мое дыхание замирает, когда я смотрю на виноватое выражение его лица.

– Сложно сказать. Разве можно скучать по людям, которых не помнишь?

«Еще как, – думаю я с тяжелым сердцем. – Еще как».

– Знаешь, во французском языке нет фразы «скучать по кому-то», они говорят “tu me manques”. Это означает, что тебе чего-то не хватает. Все равно что лишиться руки или ноги. Или слуха, например. Осязания, возможности чувствовать вкус. Потерял человека – потерял часть себя. И умер с тоски, – заключает Ник. – Так что – нет, не скучал.

Он пожимает плечами, а потом внезапно продолжает:

– Я настолько привык к его отсутствию в собственной жизни, что и не заметил бы потери. Сначала просто не мог понять, что это правда. А сейчас вернулся сюда… – его речь прерывается. Он потирает лицо, подбирая слова. – …и внутри так тоскливо… И как-то гадко ноет… Не знаю, может, французы ошибаются?

– Я считаю, ты имеешь полное право так думать. В конце концов, ты француз только наполовину.

– С тобой забавно разговаривать, – произносит Ник, впервые за вечер улыбнувшись. А я разглядываю его силуэт, подсвеченный светом из окна.

– Англичане говорят: все, что нужно, чтобы справиться с болью, – чашка горячего чая и человек, готовый выслушать. И ни слова про потерянные конечности.

Он косится на меня, и его губы еще больше расплываются в ухмылке.

– Или сюда. – Просит Ник, чтобы я села рядом. – Закрой глаза.

Как только звучат эти слова, атмосфера в комнате меняется. Настолько я привыкла глядеть на него с укором, сердито, требовательно, обвиняюще, что просто закрыть и довериться кажется чем-то до дрожи трепетным. Ник обхватывает мое запястье, прижимая большой палец к артерии, как будто меряет пульс. А потом замирает, слушая сердцебиение.

– У тебя есть Эхо, – мягко произносит он. – Ты изредка улавливаешь чужие образы, но всегда неосознанно, нечаянно. И никогда не передаешь свои. Как будто не хочешь, чтобы кто-то видел то, что принадлежит лишь тебе. Да ты жадина, Морковка… – дразнит он и усаживается на кровать поудобнее. – Помнишь, что я говорил про адреналин? Попробуй вспомнить что-то такое, от чего действительно станет страшно.

И я пробую. Пытаюсь представить ночь, незнакомый район, грязную улицу. Фонари тихо чадят, а потом внезапно гаснут. Неизвестно, что скрывается за поворотом… Но ничего из перечисленного не вызывает настоящего ужаса. Я так долго убегала, пряталась по закоулкам, постоянно скрывалась в темноте, что она незаметно просочилась в мою жизнь, так органично став ее частью, что не способна напугать больше.

– И близко не то! – Я чувствую, как его пальцы надавливают чуть сильнее, пульс отвечает равномерным стуком. – У тебя же хорошее воображение. Представь в подробностях!

Ник ждет. А потом накрывает мою ладонь своей, поглаживая ее большим пальцем. Внутри растекается тепло и тут же превращается в мурашки. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что надо сделать, но вместо пугающих переулков сознание рисует совсем другие картины. Его пальцы. Мои приоткрытые губы. В моих снах он ласкал меня именно так. И сердце начинает колотиться как сумасшедшее от одной этой фантазии. О нет!

– Постарайся увидеть. – Его голос становится тише, теперь это чуть хрипловатый шепот. – Только не открывая глаз.

Эхо, соединяющее нас, заполняет пространство, просачиваясь и растворяясь в воздухе, словно соль в океанских водах, образуя едва различимый гул. Оно везде. В моем сердце, в моих мыслях. Протягивает между нами тонкие нити, но только если раньше на том конце пути никто не встречал, сейчас мою паутинку подхватывает чужим потоком, и наша с Ником связь превращается в толстый стальной канат, похожий на тот, которым швартовали паром.

Ощущения накатывают волнами. Одни из них холодные – грусть и боль. А еще одиночество и покалывающий ледяными иголочками стыд. Другие теплые – я не могу понять, что именно они несут. Дом и уют. Мягкость прикосновения и даже немного нежность. Но нежность эта совсем другая. Не женская. Я вижу, как она цепляется тонкими, хрупкими ростками за раны, но этих ран так много, что в какой-то момент нежность перерастает в боль. Только почему больно – мне? Хочется закрыться от чужой души и закрыть свою. Потому что страшно. Страшно показать себя настоящую.

Теперь я понимаю: Эхо – это единение не только разума. Это единение страхов, слабостей и страданий. Как и любовь. В этот момент меня осеняет, что все это время я понимала ее неправильно. Любить друг друга – это больше, чем быть рядом. Больше, чем все внешнее. Это видеть сердце и душу изнутри.

– Который час? – внезапно спрашивает Ник, и я распахиваю глаза. Он смотрит прямо на меня, и зрачки у него в темноте – на всю радужку. Два черных озера. Вопрос застает врасплох, и я медлю с ответом. Но только успеваю бросить взгляд на часы, висящие над входом, к которому Ник сидит спиной, он отвечает сам: – Без четверти час.

От неожиданности я закрываю ладонями лицо. У меня получилось! Как бы мне не хотелось раздувать его эго, и без того не страдающее скромностью, я не могу не признать: его способ действительно работает.

– Чертов провокатор, – говорю я, стараясь не улыбаться во все зубы. Ник смеется, запрокидывая голову. Так раскатисто и громко, словно ему на все плевать, и мне хочется попросить его замереть, чтобы запомнить таким. – Мне не хватало твоего смеха.

Я опускаю взгляд на наши вновь соединенные руки и возвращаю его к глазам Ника. Он замирает на секунду и, будто поняв неуместность этого жеста, отстраняется. Отворачивается, делая вид, что ничего не случилось. До дома мы идем, не разговаривая, боясь ненароком разрушить те нити, что незримо тянутся между нами.

***

Утром я просыпаюсь от запаха кофе и блинчиков. Но под одеялом так тепло, что даже ароматы завтрака не способны выгнать из постели. Около моего виска что-то шевелится. Я пытаюсь повернуться, но понимаю, что не могу. Меня обнимает мужская рука. Более того, я абсолютно точно знаю, кому именно она принадлежит.

Мы вернулись поздно. В комнате было слишком холодно, а из щелей в рамах дуло так, что я побоялась оставлять Ника на полу и мы устроились на кровати. Лежали плечом к плечу, рассматривая почерневший от гари потолок.

Ник заговорил первым.

– Хотел тебя кое-о-чем спросить. – Я повернулась в ожидании. Больше я не чувствовала себя некомфортно рядом с ним. Теперь это казалось естественным, как дышать. – Когда все закончится и мы станем свободны, ты думала, что будешь делать?

Я покачала головой – настолько привыкла жить сегодняшним днем, что даже боялась представлять свое будущее. Когда самолет приземлится по ту сторону Атлантики, не будет Коракса, и моего отца, и всего, что прежде связывало нас с парнями. Живот начинало крутить от одной только мысли, что я останусь одна в чужой стране, еще и без прошлого. Ник выжидающе посмотрел на меня и продолжил:

– Арт нашел несколько школ гражданской авиации, где можно получить лицензию. Одна из них в Лос-Анджелесе, другая в Бостоне. Обе согласны нас принять.

– Но у тебя же даже аттестата нет.

– У меня – нет, – подложив локоть под голову, ответил Ник. – А у Ника Фишера есть. Какое-то время придется ужаться, обучение стоит недешево, но зато та же форма, те же крылья на погонах. Почти Корвус Коракс.

Я поморщилась:

– И тот же риск. Уже не можешь жить нормально?

Он горько усмехнулся. Должно быть, выражение моего лица было более чем красноречивым.

– Может быть. С трудом представляю себя в каком-нибудь офисе, перебирающим бумажки и отвечающим на телефонные звонки.

– Шон тоже с вами?

– Нет, он всегда предпочитал ходить по земле. Займется чем сам решит. А что насчет тебя?

– Еще не думала об этом, – честно призналась я.

– Едем с нами, – совсем тихо произнес он, опустив взгляд, даже не подозревая, как сильно я надеялась услышать эти слова. Всего одна фраза, но она разогнала темные облака неизвестности, довлевшие надо мной последнюю неделю. Всё так изменилось буквально за день. Мы говорили о чем-то еще, мало значащем, пока не навалился сон. И хотя Ник честно соблюдал дистанцию, его горячее дыхание все равно касалось моей обнаженной шеи, вызывая мягкий трепет.

Сейчас его брови не хмурятся, а губы едва приоткрыты. Положив локоть под голову, парень, пригревшись, спит. Я гляжу на него и мысленно посмеиваюсь: угораздило же нас спеться. Гляжу и не знаю, что делать дальше. И наконец понимаю, что в этой череде неожиданных событий удивляет меня больше всего.

Ник спит.

Не было ни дня, когда, проснувшись, я видела его в кровати. Мучимый бессонницей, он слонялся ночью по дому, как зверь в клетке. От края к краю. Рисовал, тренировался, бегал, делал что угодно, лишь бы справиться с кошмарами. А сейчас даже не слышит, что я кручусь рядом.

Стараясь его не потревожить, я медленно поворачиваюсь на спину, чуть отодвигаюсь и слезаю с постели. На кухне обнаруживаю растрепанного Кавано в футболке с очередной дурацкой надписью. Сегодня это «Keep calm and make love»*. Арт заключает меня в объятья, подняв над землей, и пару раз встряхивает.

* Эта надпись – своего рода мем на британский лозунг времен Второй мировой войны, ее можно перевести как «Сохраняйте спокойствие и… занимайтесь любовью».

– Вы что, потолок белили? – спрашивает он, вытягивая из моих волос клок паутины.

– Вроде того, – улыбаюсь я и замечаю, что диван так и не разобран. Кавано дежурил, давая нам возможность отдохнуть.

– Поставь ее на место, – безо всяких эмоций рявкает Клара вместо приветствия и толкает по столу стакан сока. Арт ловит его свободной рукой. – Надеюсь, девочка, ты голодна. Потому что такая тощая, смотреть больно, – добавляет женщина, отвернувшись к плите. Я присаживаюсь к столу, вокруг которого расставлены четыре стула, совершенно разные, но, что необычно, каждый с изъяном. У одного не хватает рейки на деревянной спинке, другой черный, офисный, кренится набок, словно подвыпил, а в двух табуретах заменены ножки.

– Может, вам помочь?

Но вопрос растворяется в ароматах кухни, так и оставшись без ответа.

Через пару минут входит заспанный Ник, и я сразу опускаю взгляд на так вовремя появившуюся передо мной тарелку. Три поджаристых блинчика, политых джемом. Они выглядят так аппетитно, что даже не хочется рушить эту идеальную картинку. Как из рекламы по телевизору.

– Клара, спасибо вам, – говорю я, отламывая кусочек и тихо вздыхая от удовольствия. – Это лучшие блинчики в моей жизни. – И я не лукавлю. Ведь это самый замечательный завтрак из всех, что я помню. Наслаждаясь вкусом, протягиваю руку к кружке и запиваю горячим кофе.

– Ты уже в третий раз так делаешь! – вскидывается Ник.

– Как? – Я в недоумении разворачиваюсь, вопросительно на него глядя.

– Берешь мою кружку и пьешь из нее, как из своей собственной.

Я едва сдерживаю улыбку.

– Тебе что, кружку жалко?

– Нет, но она же моя. Или тебе не известна такая вещь, как личное пространство?

Артур откидывается на спинку старого стула и довольно улыбается. Клара замирает со сковородкой в руках.

– Кажется, они снова собачатся, – говорит она, подкладывая племяннику добавки.

– Для них это нормальное состояние, – отвечает Арт. – Переживать надо, когда они вдруг перестанут. По-моему, это просто прелюдия такая – трепать друг другу нервы.

Я бросаю быстрый взгляд в сторону этих двоих – и остаток завтрака демонстративно дуюсь, из принципа. Когда мы заканчиваем, Ник встает и, наклонившись ко мне, произносит:

– Нужно смотаться в город, взять билеты. Пообещай никуда отсюда не уходить, ладно? – И неожиданно накрывает мою ладонь своей. – Не отходи от Арта.

За все время, что лицо Ника было скрыто под длинной челкой, я и не замечала, насколько ласковыми могут быть его глаза. Синий – холодный цвет. Но почему-то в этот момент он кажется теплым. Я не знаю, играет ли Ник сейчас на публику или делает это от чистого сердца, потому что в его голосе слышится беспокойство, но киваю и говорю:

– Обещаю. – И неожиданно для себя самой добавляю: – Пожалуйста, возвращайся скорей.