48 минут. Пепел

Глава 18. Надежды и клятвы

Ночью мне снятся сны. О доме, о Нике, о Рейвен и парнях. Только после пробуждения я их не помню. Иногда кажется, что кто-то поджег все вокруг и я горю. Но потом становится понятно: это всего лишь кошмары. Которые тут же сменяются знакомыми – любимыми – лицами. Всеми силами я стараюсь оттянуть момент пробуждения, чтобы сохранить хоть что-то из прошлого, но не выходит. Как и подняться с кровати. Все тело, как сломанный механизм, обессиленно рассыпается.

– Вот же черт! – доносится мужской голос. Он здесь. Конечно же, он здесь. Чувствую, как он опускается на край кровати и кладет мне на лоб мокрую тряпицу.

– Давно ты за мной наблюдаешь? – шепчу я. Голос слабый, налитый болезненной тяжестью, подкрепленной кандалами на моих руках. – Что со мной?

Тай вкладывает что-то мне в рот, заставляя проглотить, и подносит стакан с водой.

– Пей медленно, – командует он и бесстыдно задирает мой свитер, касаясь пальцами кожи. Сквозь гул в висках я пытаюсь отбиться, чтобы прогнать его, но бок пронзает боль – такая острая, что тут же, задыхаясь, я замираю, так и не сделав ни единого движения. – Почему не сказала? – Тай, наклонившись, рассматривает порез на моих ребрах. Его рубашка расплывается перед глазами сплошным голубым пятном. От волос и одежды пахнет дымом – значит, он все-таки выходит на улицу. Как можно ожидать откровенности, когда не посвящаешь в свои планы? Я шиплю:

– А почему ты считаешь, что должна?

– Потому что края раны разошлись, – не обращая внимания на мои обвинения, отвечает Тайлер. – Воспалились. – И взволнованно спрашивает: – Что произошло?

Сначала я не хочу ему ничего рассказывать – слишком сильны во мне обида, жалость к себе и его вчерашние обещания. Но потом понимаю, что, если не Тай, никто мне здесь не поможет. И еле слышно шепчу:

– Я выпрыгнула из окна.

– Что ты сделала? – переспрашивает Тайлер, прикасаясь к ране ватным диском, в чем-то смоченным, и недовольно хмурясь. Словно испортили его любимую куклу. Я безумно улыбаюсь, пытаясь не засмеяться от мысли, что ощущаю себя трофеем. Сломанным, покореженным, но, судя по тому, с какой бережностью он со мной обращается, все еще ценным. От осознания этого хочется пощечин ему надавать, но сейчас не время. – Расскажи, что случилось.

Вряд ли его действительно интересуют подробности. Он просто не хочет, чтобы я потеряла сознание. Потому что, когда вижу тонкий нож, похожий на скальпель в его руке, я к этому невероятно близка. Подбородок начинает дрожать.

– Я вытолкнула его из окна, – тихо произношу я.

– Кого? – спрашивает он, прокаливая лезвие над огоньком зажигалки.

– Одного из солдат Коракса. Их тоже подключили к Эхо, – отвечаю я сквозь зубы, запрокинув голову. Глаза наполняются слезами. Я моргаю, и они стекают вниз, к ушам.

Тайлер надавливает на края раны, заливая туда что-то, и я вскрикиваю от боли. Он качает головой.

– Надо было сразу шить. Нику никогда не хватало смелости решать вопросы кардинально. А теперь придется вскрывать и чистить, пока заражение крови не началось.

Мне не хочется показывать ему, что он прав, а Ник ошибся. Я хочу сказать, что сама просила меня не трогать, но, когда лезвие касается кожи, сил не хватает даже на то, чтобы вытолкнуть из горла выдох. Так что все, что я могу, – стиснуть покрепче зубы, зажмуриться и беззвучно выть. Тьма под веками идет кругами, как рябь по воде. Тайлер делает надрез, видимо выпуская гной наружу. Мне хочется ранить в ответ – как можно сильнее, жестче, чтоб заглушить собственную боль и обиду. Но у меня остаются лишь слова.

– По крайней мере, он не сажал меня на поводок.

Нож в его руках вздрагивает. Всхлип рождается в горле, но я душу его.

– Я бы тебя отпустил, если бы был уверен, что ты не наделаешь глупостей, – говорит он, медленно капая чем-то на рану. Я шиплю и стискиваю зубы.

– С какой стати мне тебе верить?

– А с какой мне верить тебе?

Разумеется, то, что мы с Таем – на одной стороне против моего отца, не гарантирует, что мы на самом деле вместе. Он это знает. И я знаю. Но все же…

– Не я, а ты запер меня здесь, как пленницу.

Тайлер вскидывается:

– Так вот кем ты себя считаешь? А я, по-твоему, насильник? – В его голосе слышится обида. – Поэтому ты вздрагиваешь от каждого моего прикосновения.

Он наклоняется так, что я вижу мелкие крапинки света, отражающиеся в его глазах.

– Если бы я хотел тебя, Виола, – говорит он, приближаясь, – то уже давно бы это сделал. Но не стану, пока ты сама не попросишь.

«Никогда не попрошу!»

– Я готов добиваться своих целей, но не до такой степени, чтобы силой тащить девушек в постель.

«Ну разумеется, – думаю я. – С такой-то внешностью они сами штабелями будут туда ложиться».

– Скоро, – бросает он раздраженно. – Ты забудешь его очень скоро. И тогда все будет хорошо.

Это последнее, что произносит Тай, накладывая повязку, и я снова остаюсь одна. Понимая, что «хорошо» уже точно не будет. Обезболивающее начинает свою работу, поэтому невыносимой боли я больше не чувствую. А потом и вовсе засыпаю.

Я не знаю, сколько сплю, но снится мне сон, в котором рядом с моей постелью стоит мальчик. Лицо сердечком, миндалевидные глаза, темные, коротко остриженные волосы, а над губой родинка. Он трогает мой лоб и, кажется, даже что-то тихо говорит, только я не могу разобрать слов.

Я гадаю, кто это может быть: стертое воспоминание, тень из моего прошлого, родственник или просто бред больного сознания, – но, когда открываю глаза, никого рядом нет. Ни странного мальчика, ни Тайлера. Схватившись за матрас кровати, я кое-как встаю. Голова кружится, боль простреливает виски, а браслет на запястье своей тяжестью напоминает о цене опрометчивых поступков, если попытаюсь бежать. «Когда», – исправляю я сама себя. Это слово окрыляет надеждой. А реальность тянет к земле осознанием правды. В таком состоянии, как сейчас, мне даже мили не пройти.

Медленно сделав несколько шагов вдоль книжного шкафа, я запоздало жалею, что даже не подумала обуться. Но возвращаться и нагибаться сил уже нет. Глядя по сторонам и рассматривая книжные полки, я выхватываю взглядом полотна маслом в широких рамах, составленные на полу одно к другому. Внимание привлекает портрет женщины прямо по центру, и я подхожу ближе.

Память принимается играть с картиной – ставит ее как недостающий кусочек пазла поочередно в обрывки, оставшиеся от моей жизни. Пытается собрать из лохмотьев еще один фрагмент – потому что я точно знаю: я уже видела ее раньше. Подобно лоскутному одеялу, разум пытается «сшить» обстановку, в которой эта картина висела когда-то: огонь, потрескивающий в камине; высокие потолки красивого, дорого обставленного дома; низкий кофейный столик с разбросанными на нем книгами и мягкая банкетка, обитая тканью с золотистыми узорами; а еще шерстяной ковер – вот я сижу на нем на корточках, теребя бахрому на краю.

Женщина с портрета стоит в дверях, глядя на меня сверху вниз и улыбаясь. Она хороша собой, но во взгляде ее паника, как будто она не может решить, остаться здесь или сбежать. Раздается хлопок двери, но я не обращаю на него внимания, продолжая ее разгадывать. «Что видит она каждый день? Отчего в ее глазах столько боли?» Я так увлеченно вглядываюсь в ее лицо, что не сразу обращаю внимание на волосы. Они струятся широкими волнами ниже плеч. Огненно-рыжие. Как у меня.

Это мамин портрет. Когда-то он висел у нас дома. Его принес сюда отец. Воспоминания крутятся, как кабинки в аттракционе: вот он читает мне, потому что это единственный шанс заставить меня усидеть на месте, ведь больше поиска приключений я любила лишь одно – летать в облаках. Поэтому здесь так много книг. Вот впервые усаживает на велосипед, обнимает маму. Я будто вижу все со стороны. Подглядываю в замочную скважину чужой – своей жизни пятнадцать лет назад.

Мама скрывается в коридоре.

– Уведи Виолу, – велит голос вошедшего. В нем не просьба – чистый, сжатый до размера пули приказ. Я не вижу его, но могу догадаться. Только один человек разговаривает так.

– Она в гостиной, – отвечает мама. – Что это? У тебя на щеке кровь?

– Не моя. С одним идиотом поспорили. Он едва не запорол проект своими возмущениями про Эдмундс. Здание переведут на баланс министерства обороны уже в следующем месяце. Напомни вечером Торну позвонить. Можно будет со вторника начать.

Я вижу, как, повесив китель на вешалку, отец стягивает галстук. А сама сижу тихо, рассматривая родителей со спины, так что никто меня не замечает.

– Ты знаешь мое мнение.

Мама касается его локтя, словно останавливая, но отец перехватывает ее ладонь в свою. А потом прижимается губами к пальцам. Его собственные – в засохшей крови.

– Надо довести эту затею до конца, – говорит он.

– Фрэнк, в этом деле серая мораль. Я не хочу, чтобы ты за него брался.

– От них отказываются все приличные приюты. Это не дети, Айлин, это малолетние преступники.

Тошнота, подступая, сворачивается в горле.

– И поэтому ты считаешь, что сможешь заставить их делать грязную работу! – возмущается она. – Сколько еще мы будем спорить на эту тему?

Мама уходит, но отец не идет за ней. Я откуда-то заранее знаю, что позднее он заставит ее пожалеть о сказанном. Скажет, что в этом доме решает он, а она, как женщина, обязана повиноваться. Увы, здесь нельзя идти ему наперекор.

– Они все равно встанут на эту дорогу! – кричит он ей вслед. – Я просто даю им шанс делать это ради блага страны и общества.

Маленькая девочка подходит ближе. Отец ее не замечает. А потом резко поворачивается. Выражение его лица моментально меняется.

– Эй, моя маленькая морковка!

И мир рушится! Взгляд цепляется за мужское лицо фрагментами: здесь он так молод, так не похож на себя нынешнего. Волосы темные. Глаза синие, как лед. И только сейчас, с опозданием, я понимаю, кого он мне так сильно напоминает. И это откровение выбивает почву из-под ног. Как по полу жемчуг, перед мысленным взором рассыпаются воспоминания.

Отец уходит. Уходит снова и снова. Не прощаясь. На этот раз вместо нас с мамой выбрав Эдмундс и парней.

И вот я в той самой школе. В том самом амбаре, стою на краю, глядя в спины удаляющимся ребятам, как и всегда, оставшись одна. «Уходи! Беги, как они, чего стоишь?» – кричу я Нику. Потому что ни на кого в этом мире нельзя положиться.

Ник оглядывается, а потом вместо того, чтобы уйти, протягивает руки кверху:

– Я обещаю, что смогу тебя поймать!

Вот почему я так упорно выбирала Ника раз за разом? «Потому что отец тебя оставил».

Колени подгибаются, я хватаюсь за стену, чтобы удержать равновесие, и медленно опускаюсь на пол прямо возле стопки полотен. Я сама, не осознавая того, столько лет переплетала наши судьбы. Не будь меня, его жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. Слезы тяжелыми каплями и безобразными, рваными всхлипами рвутся наружу, и их уже не остановить. Я закрываю лицо, прижимая ладони к глазам, настолько устав от всего происходящего, что внутри остается лишь одно желание – исчезнуть.

Холод парализует голые ноги, поднимаясь от каменного пола. Но мне всё равно. Даже если к лихорадке добавится пневмония. Плевать. Я не знаю, сколько так сижу. Потому что не слышу даже шагов, погрузившись словно в вакуум. Чувствую лишь, как чужие руки молча подхватывают меня и относят обратно на кровать. Хочется ударить его, накричать, чтобы отпустил, но я чувствую себя сломанной куклой. Выходит только открывать и закрывать глаза.

– Все нормально, – говорит Тай. – Знаю, шов болит. Поплачь, тебе легче станет.

– Ненавижу, – выдавливаю я из себя, сама не зная, что имею в виду: мнимое участие Тайлера, злость от того, что нахожусь взаперти, гнев на всех вокруг или на себя саму.

– Если я тебе нравлюсь, только когда ты меня ненавидишь, я не против.

– Какая забота. – Почему-то в этот момент кажется, что именно Тайлер принес сюда этот портрет. Глупо ведь? Поступок кажется извращенной пыткой. Он бы так не поступил. Не поступил бы?

– Разве я мог оставить принцессу в беде? – вежливо отвечает он.

Надо бы промолчать, но слова сами с языка рвутся.

– Я переросла эту роль, Тай. Потому что сама стала бедой. Ник знает. Можешь у него спросить.

Этого Тайлер точно не простит. Так пусть уже наконец сорвется! Но вместо того чтобы накричать или уйти, Тай упирается коленом в матрас.

– Надеюсь, у тебя под подушкой нож не припрятан? – спрашивает он. Постель прогибается, когда он ложится с левой стороны, так что нас теперь отделяют друг от друга лишь сантиметры воздуха.

– Надейся, – отвечаю я, отодвигаясь как можно дальше, держась из последних сил, чтоб не устроить истерику. Не знаю, сколько времени мы просто молчим, а потом Тай вдруг произносит:

– Я скучал по тебе, Виола Максфилд.

Будто пытается перебросить мост через непреодолимую пропасть, разделяющую нас. Только я не хочу воздвигать со своей стороны опоры.

– Не произноси больше эту фамилию, договорились? – Я все еще не могу смириться с тем, как имя отца и его образ красной нитью проходят через всю мою жизнь.

– Твой отец – ублюдок, – отвечает Тай. – Думаю, каждый выпускник этого места, не сомневаясь ни секунды, оставил бы его привязанным к деревянной колоде где-нибудь в пустыне под Ливаном, чтоб его разорвали шакалы.

Я грустно хмыкаю:

– Спасибо. Вот теперь мне действительно легче.

– Эй. – Он протягивает руку и легко касается моего плеча. – Ты ведь не виновата, что он твой родственник.

– Вспомни об этом, когда он тебя поймает и отдаст на съедение тем самым шакалам. Уверена, будешь поминать меня добрым словом.

Тай смеется. Его смех настолько же мелодичный и очаровательный, как и голос, черт бы его побрал. И только мысль о том, что он собирается человека убить, становится тем самым ледяным потоком, охлаждающим постыдное чувство благодарности за заботу и внимание, что он, несмотря на все мои упреки, проявляет.

– Знаешь, – вдруг говорит Тай, – за все время, что я провел здесь, не слышал ни одной счастливой семейной истории.

Знаю, что он не ответит, но вопрос срывается с языка раньше, чем успеваю удержать его.

– Расскажи свою.

Очевидно, ему не хочется поднимать эту тему, поэтому я начинаю сама:

– Твоя мама и сестра погибли при пожаре. А отец?

Говорить громче, чем шепотом, не выходит. Но даже он разрывает висящую между нами тишину и напряжение.

– Его не стало чуть раньше, – отвечает Тай и принимается говорить – медленно, тщательно подбирая слова, взвешивая каждое так, будто пытается соблюсти идеальный баланс. Вроде как добавь на чашу весов хоть одну лишнюю песчинку – и все рухнет. – Он был карточным шулером. Это я узнал гораздо позже, когда его не стало. Уже и лица его не вспомню. Даже без вмешательства Коракса – что я? Мне десять было. Что-то, конечно, осталось в памяти, смазанное такое, но сейчас уже невозможно сказать, действительно ли я помню это или просто в дневнике прочитал. Эти чертовы дневники просто с ума сводят.

Я молчу, впитывая каждое сказанное в темноте слово. Ник тоже ругался на дневник. Удивительно, как сильно они с Тайлером похожи, оставаясь такими разными.

– Помню, по вечерам у нас собирались компании. Играли на деньги. Я тогда еще не понимал, но отец и меня научил покеру. И знаешь, что я запомнил?

Я качаю головой.

– Что был единственным, кто мог его обыграть.

Тай ухмыляется.

– Это уже потом, спустя годы, понял, что отец поддавался. А тогда радовался как балбес.

– А сейчас не играешь? – тихо спрашиваю я.

– С того дня – ни разу. И правила-то не вспомню, наверное.

Я не задаю вопросов, просто молча разглядываю потолок, заранее зная, что в этой истории не будет счастливого финала. После побега в моей душе таких историй уйма накопилась. Письма Рейвен, дневник Ника, рассказы Шона и Артура об их детстве. Но к этому все равно невозможно привыкнуть – к тому, когда человек открывает перед тобой свое прошлое, вручая его, как книгу. Обложка порвана, уголки помяты. Тут следы от пепла, а вот здесь несколько страниц беспощадно вырваны – только это не спасает, человек все равно помнит, что там было написано.

– Я тот день, когда он погиб, не помню почти. А Лори вообще мелкой была. Она родилась, когда мне пять исполнилось, – поясняет Тай. – На тебя похожа. Красивая. Волосы такие же рыжие, веснушки. Только глаза у тебя светлее, – уточняет он. – Родители отмечали что-то с друзьями. Поздно уже было. Пока они курили на кухне, мы с Лор смотрели какой-то мультик. Так и уснули под телевизор. Не знаю, который был час, может, и не так поздно, но шли мы домой по темноте. Я ныл еще. Идти не хотелось. Отец нес на руках спящую Лор. А потом к нам подошли какие-то мужики . Вот тут я впервые, наверное, за всю жизнь напугался. Знаешь, как будто почувствовал: что-то не так. Отец только сестру маме отдал и сказал, чтоб мы в дом шли. Я на него разозлился еще тогда. Помочь хотел. Идиот малолетний же был. Что я, зря борьбой несколько лет занимался?

– Все дети до определенного момента верят, что могут спасти мир, – шепчу я.

– Типа того, да, – Тайлер поворачивается ко мне лицом, и уголки его губ слегка поднимаются. Эта не та очаровывающая улыбка, от которой тают все девушки в радиусе трех метров, а мне хочется вопить, – другая, более юная, детская, настоящая. И в ней – тот самый настоящий Тай. – Знаешь, чем кончилось? Меня в квартиру запихали, чтоб я за Лор присматривал. Я все у окна маялся, пытался увидеть, что там происходит. Помню только, что страшно было. А потом отец исчез. Как люди исчезают, вроде их никогда и не было. И все эту тему замяли, как будто ничего не случилось, и мы переехали.

– Он так и не вернулся?

– Не-а, – покачал головой Тай и устроился поудобнее, положив локоть под голову, отчего матрас заходил ходуном. – Сейчас понимаю, он что-то нехорошее намутил. Мы потом год в Ливерпуле прятались. В мелкой совсем халупе на первом этаже. Там еще ящик почтовый был – старый, красный такой. Как в Лондоне остались в центре, может, видела? Я все ждал, что отец появится. Или напишет. Думал, все наладится. Только спустя год мама сказала, что его повесили.

Я закрываю глаза, стараясь не вдыхать громко – даже этот звук сейчас кажется неуместным.

– Я нашел их, – почти неслышно шепчет Тай. Все внутри сжимается. – Но справедливость восторжествовала без меня. Они в тюрьме. Оба. Пожизненное. Считай, повезло. – И я наконец позволяю себе выдохнуть с облегчением. – А потом мы в Лондон перебрались. Деньги у отца заныканы где-то были. Мать, видимо, знала, но боялась брать. Ну и вот, купила квартиру в спальном районе, – он делает паузу. – Хендон-централ. Четвертая линия метро. Две спальни даже. Лор тогда разнылась, что хочет с видом во двор, там окно было. Высокое такое, полуаркой. А мне с видом на проезжую часть досталась. Мелкая, с узкой щелью вместо окна и кладовкой. Она и спасла в итоге. Там лестница была вниз, пожарная. Ну и конец. Вообще-то я эту историю тебе писал однажды.

– Прости, – устало произношу я.

– Ну, не тебе. Той Виоле, я имел в виду.

– Той Виолы больше нет, понимаешь?

Он отвечает просто:

– Жаль.

Я поворачиваюсь на бок, лицом к Тайлеру, но не смотрю на него, упираюсь взглядом в стенку, заставленную книгами до самого верха. Он касается моего лба, и его губы трогает слабая улыбка.

– Жар спадает.

Еще один канат, летящий в мою сторону.

В тишине я рассматриваю заостренные нескончаемой борьбой с самим собой скулы и тени, отбрасываемые светлыми ресницами. Всё в нем напоминает осень. Теплую, мягкую, но попробуй прикоснуться – под слоем опавших листьев лед. Порежешься.

– Я не могу стать той, кому ты писал когда-то, – шепчу я, опасно заполняя паузу. Потому что через ненависть, горячку, боль и одиночество, связавшее всех нас одной прочной нитью, пробивается что-то иное. Похожее на понимание его мотивов, какими пугающими бы они ни были. Возможно, мне удастся подобрать к нему ключ? Вырезать жажду мести из сердца вместе с той чернотой, что она с собой приносит? И я тихо отвечаю: – Но я тоже скучала по тебе, Тайлер Ламм.

***

В этой комнате сложно отличить утро от ночи, так что, проснувшись, я долго лежу, вспоминая события прошлого дня. Попробовав пошевелить руками и осознав, что чувствую себя на порядок лучше, я сажусь на постели. Голова кружится. Горло дерет от сухости, и совершенно неслучайно на стуле рядом с кроватью обнаруживаются стакан воды и таблетки. Тайлер. Едва ли это мог сделать еще кто-то. Снова ненавязчивая забота? Я качаю головой. Вторая сторона постели смята. Мы спали не вместе, но на одной кровати.

Хочется вырезать эту ночь из жизни – слишком близко он ко мне подобрался. От его откровенности внутри что-то треснуло, и уже не получается ненавидеть его, как прежде. А это было бы самым легким выбором. Но Тайлер действует так, словно зверя приручает, медленно, по одному крошечному шажочку подходя ближе. Пока ошейник и вовсе не понадобится.

«Как долго я должна носить этот браслет?» – спросила я вчера, засыпая.

«Пока ты не перестанешь видеть его, глядя на меня».

Пальцы со злостью комкают футболку. Почувствовав под руками жесткость ткани, я с ужасом понимаю: она не моя. Тайлера. Стягиваю ее рывком, не помня, как он вообще меня переодел. Не обращая внимания на боль, стараясь не дышать. Потому что не хочу пропитываться чужим запахом. Его запахом.

«Поверь, я приложу все усилия».

Взмокшая от пота одежда комком летит на пол, и я надеваю на тело собственный джемпер. Внутренности раздирает от желания смыть с себя ощущение чужого присутствия. Я встаю, понимая, что сил по сравнению с вчерашним вечером стало гораздо больше, и делаю первый шаг. Сперва проверяю входные двери и балкон – предсказуемо заперты. А потом медленно иду в сторону душевой.

Есть у Эдмунса одно явное преимущество: каменный пол, который не ходит ходуном и не скрипит при каждом шаге. Винтовая лестница ведет глубоко вниз, и, преодолев после нее многие метры коридоров, я сворачиваю к уборной. Под ногами пробегает крыса, и я едва не подпрыгиваю. А потом что-то с грохотом падает. Металлический таз, который я сама тут оставила. В темноте блестят чьи-то глаза, и я вскрикиваю одновременно с незнакомцем. Направляю свет от фонаря в его сторону и удивленно раскрываю рот.

– Прошу, мэм. Я сейчас уйду, будто меня не было.

Мальчик из моих снов. Испуганный, с огромными глазами-блюдцами. Значит, он на самом деле существует.

– Постой. – Я пытаюсь отдышаться. На секунду становится стыдно за то, что сама едва не завизжала в голос. Испугалась ребенка.

– Я просто хотел воспользоваться душем, – скороговоркой произносит он. – Через секунду я исчезну. Вжух! Вот так!

– Кто-нибудь знает, что ты здесь? – перебиваю я.

Парнишка мотает головой.

– Тогда зачем ты сюда забрался? Разве у вас своей душевой в казарме нет?

Он пристыженно опускает глаза. Я подхожу ближе, освещая разобранную кладку в углу, обычно прикрытом тумбой, – вероятно, так он сюда и попал, – а затем его лицо по сантиметру, все четче замечая следы от чьих-то кулаков.

– Кто это сделал?

– Неважно, – бурчит он, утирая сочащийся нос, но делает только хуже – сильнее размазывает кровь по лицу. – Все равно меня отсюда скоро вышвырнут.

Я поднимаю со стула полотенце и, намочив, касаюсь еще совсем детского личика. Над губой мальчишки три черных родинки, образующих забавный треугольник – при взгляде на него рот невольно растягивается в улыбке.

– Я снова всех подставил! Не получается у меня стрелять по мишеням, – возмущается он. – Вернее, стрелять получается. Попадать – нет.

– Это вопрос опыта, – пытаюсь ободрить я. – Зато вон как ловко ты прячешься ото всех в замке. Кстати, как ты сюда забрался?

– По вентиляции, – гордо отвечает он. – Я давно это место приметил. Тут можно незаметно от остальных… – глядя на фонари под глазами и припухший нос, кажется, что сейчас мальчишка скажет «поплакать», но он произносит: – …подумать.

Очень по-мужски. И я с удивлением понимаю, что глаза наполняются слезами.

– Могу тебе абсолютно точно сказать, что знакома с одним мальчиком, которому тоже не все сразу удавалось. И он тоже любил по вентиляции лазить, – говорю я, гладя его чуть отросшие мягкие волосы. – А сейчас он один из лучших солдат, которых я знаю.

Глаза незнакомца загораются. Улыбка расцветает на лице почти счастьем.

– А вы меня с ним познакомите?

Я не хочу обманывать, но и терять надежду боюсь тоже, поэтому произношу клятву, которую даю скорее себе, нежели этому ребенку:

– Я постараюсь. Приложу все усилия. – А потом добавляю: – Но ты должен сказать мне, как тебя зовут.

– Финн Кормак Макмюррей.

– Ого, – вырывается у меня. – Тогда позвольте и мне представиться, мистер Макмюррей.

Но, когда я хочу назвать свое полное имя, он отвечает сам:

– Я знаю, кто вы.

– Неужели? – передразниваю я. – И кто же?

– Девушка с картины.

Ах, ну да!

– Можешь так меня и называть, – улыбаюсь я, решив, что лучше не говорить ему, кто я. – Пообещай никому обо мне не рассказывать, хорошо?

Мальчишка кивает, и прежде, чем он снова исчезнет в дыре, я его окликаю.

– Кто сейчас руководит академией?

Финн оборачивается и отвечает бойко:

– Майор Торн.

Вот оно что! «Наверняка он всё знает!»

– Сможешь это ему незаметно на стол подбросить? – Я снимаю с цепочки жетон Тайлера и кладу на тонкую детскую ладонь. Мальчишка с удивлением разглядывает его, и я поясняю: – Майор поймет.

А потом ухожу в свою комнату и принимаюсь ждать. Но Тайлер возвращается раньше. Он не подходит ко мне. Не смотрит. Не настаивает на том, чтобы я присоединилась к нему за ужином. Молча оставляет на моем столе кружку чая с лимоном и снова вникает в какие-то бумаги.

– Как долго мы здесь будем торчать? – не выдерживаю я. Неопределенность давит хуже жернова, привязанного веревкой к шее. Тайлер поднимает взгляд.

– Судя по всему, ты поправилась, раз уже пытаешься строить планы по завоеванию мира.

– Я просто хочу знать. Разве у меня нет на это права?

Произнести это оказывается неожиданно просто. Тайлер отвечает с легкой улыбкой:

– Есть, конечно. В курсе ли ты, что последний год Коракс готовился к тому, чтобы наконец презентовать миру Эхо?

«Что-то об этом было в дневнике Ника. Еще до нашего побега», – думаю я.

– В среду в Кенсингтон-холле состоится прием. Туда съедется высший свет со всей Великобритании. Генералы и маршалы, меценаты и бизнесмены, готовые вливать деньги в оборонные проекты. Это будет событие настолько ошеломляющее величиной, что нам никак нельзя его пропускать. И я об этом позаботился.

– Каким образом?

– Заключил сделку: я возвращаю вас обратно взамен на то, чтобы стать во главе Коракса. Твой отец официально передаст мне управление при всех присутствующих. В министерстве ему уже приготовили кресло. Если программа будет презентована успешно, ничто не помещает Максфилду его занять.

Я выдыхаю:

– Ты же знаешь, отец всех обведет вокруг пальца. Сразу же после того, как получит всех нас. Тай, это самоубийство!

– Я знаю. – Тайлер едва двигает плечом – призрак самого движения, не более. – Но тебе известны не все карты в моих руках. – Он достает из-за ворота футболки цепочку, на которой подвешен небольшой чип в пластиковом контейнере. Я жду. – Знаешь, что здесь?

– Глупый вопрос. Очевидно, нет, – парирую я со всем холодом, на который способен мой голос.

– Рабочая программа, Ви. Весь многолетний труд Хейза и его лаборатории. Данные, которые на мировом рынке оценят в сумму, о которой ты даже помыслить не могла бы.

– И ты хочешь ее продать?

Тай раздраженно фыркает:

– Неужели я похож на самоубийцу? Попробуй я это сделать, спецслужбы меня и под землей достали бы. Когда речь заходит о национальной безопасности, поверь, подключаются совсем иные каналы.

– Тогда я не понимаю…

– Иногда слухи о твоем безумии работают лучше, чем само безумие, – говорит он. – Максфилд не допустит даже намеков о своем едва не случившемся провале. Слишком уж высоко расположено место, куда он метит. Я просто меняю программу на кресло твоего отца. Передам ее после того, как он сложит полномочия.

Что-то в этом плане не сходится. Слишком все просто. Слишком легко отец на это согласился. Так не похоже на него.

– А Ник? Он тоже будет там? – спрашиваю я. – Что, если он не примет твое приглашение?

Я втайне на это уповаю, хотя понимаю: нет ни единого шанса, что Ник с парнями останутся в стороне.

– Поверь мне, он придет. Я изучил его слишком хорошо.

Поразительная откровенность. Мне хочется спросить: а где буду я? Что будет со мной? Но горящие глаза Тайлера уже подсказывают ответ на этот вопрос. Если он возглавит Коракс, ничто не помешает ему стереть последний год из моей жизни. И не останется больше ничего. Никаких воспоминаний, кроме тех, что он сам решит вложить в мою голову.

Его голос доносится словно сквозь пелену тумана.

«Скоро. Ты забудешь его очень скоро. И тогда все будет хорошо».

Мои ладони холодеют.

– Я знаю, сейчас тебе кажется, что привычный мир рушится. – Тай опускается рядом со мной на колени. Как в настоящей балладе, где сказочный принц делает предложение сказочной принцессе, чтобы прожить с ней долгую и счастливую сказочную жизнь. Только даже перелистнув последнюю страницу, никто не знает, была ли их жизнь сказкой. – Я понимаю тебя. Потому что сам прошел через то же самое. Это первая реакция на пережитый стресс. Просто нервы.

– Значит, вот как ты это называешь? Просто нервы?

Тайлер берет мою руку в свои ладони. Его пальцы сжимают мои крепче, чем полагается для проявления нежности, и каждый раз подобными жестами он заставляет гадать – хочет ли припасть к ним губами или же сломать.

– Виола, посмотри на меня, – просит он.

Нет, я не стану.

– Пожалуйста, – повторяет затаенно, задержав дыхание. Будто взывая ко мне изнутри. Мне хочется его ненавидеть за все, что происходит, но я не могу. У меня просто не получается. Не получается смотреть на него и не видеть еще одного поломанного мальчишку. Не получается отделаться от мыслей, как пробраться к нему, найти его среди хаоса, в котором он оказался, и вернуть обратно. Да и Тайлер вряд ли оценит. Он не дает себя жалеть. С тринадцати лет в его голове – война против всего белого света. – Я ждал десять лет. Терпел, страдал, стискивая по ночам зубы. Я всю жизнь свою положил на то, чтобы отомстить. Ты просто забыла, что всегда были лишь мы с тобой, Ви. Так должно было случиться. У тебя не осталось никого, и у меня тоже. Наша встреча была не случайной. Так правильно.

– Но ты лишаешь меня всего, – шепчу я.

– Нет, – ласково отвечает Тайлер. – У тебя буду я.

***

Вечером Тайлер уходит снова. Куда и зачем – не отчитывается, конечно. И когда буквально через десять минут дверь распахивается, мое сердце замирает. Темная фигура делает шаг внутрь, и свет от лампы падает на глаза незнакомца.

– Капитан Торн.

Он бледнее, чем тогда в лаборатории, но теперь я могу легко его узнать. «Похожи, – думаю я. – Теперь я вижу, как же они с Рейвен похожи».

– Майор, – поправляет он, закрывая за собой дверь. У него тоже есть ключ. Прекрасно.

– Значит, я оказалась права, и вы его прикрываете? – Я с ходу перехожу к делу. – Но зачем?

Он окидывает меня спокойным взглядом.

– Я знаю его с тринадцати лет. Тайлер мне как сын.

Я вздыхаю.

– Ну конечно, это всё объясняет! Поэтому вы ему помогаете?

– По многим причинам. Он не плохой человек.

Я протягиваю ему руку с закрепленным на ней браслетом.

– Вы уверены, майор?

Торн молчит, а потом поворачивается ко мне и шагает вперед, осматриваясь. Словно впервые видит эту комнату. А может, с ней у него связаны свои воспоминания.

– Десять лет назад, когда Тайлер только появился в моей жизни, мы тренировались здесь, – произносит он. – Тогда он был просто талантливым мальчиком. Слишком гордым. Ни перед кем не склонял голову. Именно за это твой отец его и выделил. А еще у него была цель…

«Я жизнь положил, чтобы отомстить». Торн оглядывается на меня и, кивая в сторону кресла, словно прося разрешения, присаживается.

– Слишком жестокая, но к ней он был готов идти, снося на своем пути все преграды. Твой отец внушил, что, если постараться, ему не будет равных. Тайлер был очень способным учеником, и мне самому не хотелось, чтобы жажда мести разрушила его. И вроде получилось. – Я прикусываю губу. Потому что очень хорошо знаю эту историю. – А потом он сбежал.

Я вспоминаю боль и вновь вспыхнувшую жажду отмщения в его голосе. «Оказывается, чтобы заставить ее обратить на себя внимание, нужно было умереть».

– Это из-за меня, – тихо говорю я, опустив глаза.

– Я знаю, – отвечает Торн. Он смотрит на меня бесстрастно, как на чистый лист. Без разочарования, злобы, упрека или прочих эмоций, которыми меня в последнее время все одаривают. – Догадался. Он мне многое рассказывал. Мальчику нужен отец. Особенно в подростковом возрасте. Жаль, что, как и десять лет назад, его круг снова замкнулся на Ника.

Я вздрагиваю. От звука этого имени кожа покрывается мурашками.

– Вы знаете, что планирует Тай? – спрашиваю я. Его темные глаза вспыхивают. Естественно, он всё знает. – И позволяете ему?

Ожидаю, что майор начнет оправдываться или вовсе пошлет меня к черту, но он просто качает головой и произносит тихо:

– Я не все дела твоего отца одобряю, Виола. Иногда жизнь заставляет принимать заведомо неверные решения. Просто потому что нет выбора.

Лучше бы он соврал, ей-богу. Как же они мне все надоели. Жалкие трусы, прикрывающиеся нелепыми отговорками! В негодовании я поворачиваюсь к нему спиной.

– А теперь он располагает чем-то таким важным, что может шантажировать этим отца. Надеюсь, не с вашей легкой руки?

Торн молчит, и я снова повторяю вопрос:

– Майор?

Каждый раз, когда я подобным образом к нему обращаюсь, плечи Торна напрягаются, и внезапно я улавливаю в собственном голосе очень знакомые нотки – командный тон своего отца. Жуть!

– Хейз не дурак, – говорит Торн медленно. – Когда он разработал план, чтобы Рейвен могла уйти, предусмотрел одну мелочь. Дал тому, кто поручится за нее, гарантию безопасности. – «Та самая информация, о которой говорил Тайлер!» – Перенес ее на чип и разделил на две части, отдав вторую Рей. Расчет был прост. Если ты ушел один, то ничего не выиграл. Только она может запустить программу.

– А Тайлер не вернулся, – выдыхаю я со свистом.

– Нет.

Вопрос срывается с языка быстрее, чем я его обдумываю:

– Он знает?

Торн отворачивается.

– Он знает? – уже громче переспрашиваю я и тут же с ужасом догадываюсь: – Вы не стали ему говорить. Иначе он бы отправился на поиски вашей дочери.

– Не думаю, что у тебя есть право меня обвинять, – спокойно отвечает Торн. Мне хочется рассмеяться.

– А теперь Тай ведет нас прямиком в ловушку. – Я устало прикрываю глаза, опускаясь на постель. – Зачем вы рассказываете мне это? Чего хотите? Чтобы я его остановила? Заставила передумать и сбежать? Тай меня никогда не послушает.

– По крайней мере, ты можешь попробовать, Виола. Если вы уйдете сейчас, никто не пострадает.

Я качаю головой.

– Я не смогу его переубедить. – И съеживаюсь от одной лишь мысли, что, как бы там ни было, все решится именно в Кенсингтон-холле. – Спасибо за откровенность, майор. Увидимся на приеме, – говорю я, предельно ясно обозначая, что наш разговор окончен. – Надеюсь, в самый ответственный момент вам хватит смелости говорить открыто.

Торн поднимается.

– Хорошо подумай, Виола. У вас еще есть шанс.

Я киваю.

– Уж поверьте, я приложу все усилия, – отвечаю я резко. – Но только не для того, чтобы сбежать, а чтобы правда вышла наконец наружу. Вот увидите!

Остановившись у двери, майор оборачивается и тихо произносит:

– А ты быстро учишься здешним играм.

И я отвечаю:

– Иногда тебя не спрашивают, хочешь ли ты играть.