48 минут. Пепел

Корвус Коракс. Закрытые материалы

F:\Корвус Коракс\Проект Фантом\Почта

КОМУ: Альфред ТОРН

ДАТА: 3 сентября 2010 4:08 PM

ОТ КОГО: Фрэнк МАКСФИЛД

ТЕМА: Фантом

Я получил отчеты по Фантому. Не считая Рейвен, ни один из опытной группы не смог овладеть навыком. Пусть Хейз готовит Джесса к повторной загрузке. Я все еще верю в этого парня – за последние десять лет он первый, кто смог меня удивить. А когда я прочитал в личном деле, что у него еще и мать – художник, глупо не использовать такие возможности.

*********

КОМУ: Фрэнк МАКСФИЛД

ДАТА: 3 сентября 2010 5:01 PM

ОТ КОГО: Альфред ТОРН

ТЕМА: Re: Фантом

У него не получается, Фрэнк. Пора смириться, хватит мучить парня. Тем более он сам не понимает, что мы от него добиваемся. Помнишь выходку Ника Лаванта два года назад? Тогда ты мог убедиться лично, кому достались гены матери, и это не Джесс.

*********

КОМУ: Альфред ТОРН

ДАТА: 3 сентября 2010 5:09 PM

ОТ КОГО: Фрэнк МАКСФИЛД

ТЕМА: Re: Re: Фантом

Я не могу подключать к Эхо пятнадцатилетних мальчишек, а Министерство требует результат уже сейчас.

Просто дайте ему шанс.

*********

СЕКРЕТНО

Докладная записка полковнику Фрэнку Максфилду

От доктора Чарльза Вальтера Хейза, Лаборатория-3

10 сентября 2010

Тема: Проект Фантом

Фрэнк,

мы в силах повысить метаболизм в нервных клетках, улучшить концентрацию внимания, устойчивость ЦНС, физическую работоспособность, но не способны научить человека создавать то, что ему недоступно. На прошлой неделе к препаратам, получаемым Джессом, я добавил нейропептиды и легкие транквилизаторы, ускоряющие обработку поступающих в мозг сигналов. Улучшения есть, но они настолько незначительны, что дальнейшее их применение считаю необоснованным.

Основываясь на проведенных исследованиях, мы можем сделать вывод: природа подчиняемых воле нейроэпилептических галлюцинаций (так называемого в рамках лаборатории явления Фантом) не медикаментозна. Говоря простым языком, это комбинация Эхо и развитого воображения. Поэтому ответ на Ваш вопрос, можно ли вызвать его искусственно, – нет. На данный момент мы не имеем такой возможности. Для более обширного изучения необходимо хотя бы несколько испытуемых, способных к самостоятельному развитию этого навыка.

Что касается дальнейшего участия Рейвен, я настоятельно рекомендую отпустить девочку домой. Причин для дальнейшего ее пребывания в Лаборатории не вижу.

Др. Чарльз Вальтер Хейз

*********

КОМУ: Альфред ТОРН

ДАТА: 12 сентября 2010 08:08 АM

ОТ КОГО: Фрэнк МАКСФИЛД

ТЕМА: Re: Re: Re: Фантом

Альфред,

подготовьте приказ о заморозке программы. Пока на неопределенный срок.

Что касается Рейвен, я с ней переговорю. Возможно, она сама захочет остаться.

Глава 11. Эффект бабочки

«Каждое решение, принимаемое нами, посылает волну вероятности бежать впереди нас, и следы того, что „могло бы быть“ или „могло не случиться“, разбегаются в стороны от наших путей, как бегут трещины по льду перед носом ледокола. В какой-то момент каждый из нас оглядывается назад и думает: „А что было бы, если бы я был там, а не здесь, и поставил бы на красное вместо черного?“»*

* Дж. Сваллоу. «Эффект бабочки». Пер.: Владислав Осовский

Взгляд отрывается от стройного ряда печатных букв. В моих руках, где только что покоилась книга, возникает край газеты «Тайм», словно кто-то резко включил телевизор, заставляя смотреть. Почти не давая права выбора переключить канал.

Эхо. За последние сутки я настолько привыкла к постоянному присутствию Ника, что перестала замечать моменты, когда его мысли вторгаются в мои, распахивая дверь словно у себя дома. В чужой голове, как и в жизни, он никогда не церемонится.

На желтоватой бумаге мелким убористым почерком буква за буквой появляется строчка: «Какую же занудную книгу ты читаешь». Я специально закатываю глаза, поднимаю взгляд наверх, где под потолком автобуса из порванной багажной сетки свисает край моего пальто. Рядом аккуратно свернут шарф Ника. Как будто он рядом. Хотя сидит впереди. «Поодиночке мы привлечем меньше внимания», – его слова. Может, мне показалось, но перед тем как мы разошлись каждый на свое место, его ладонь на миг задержалась на моем локте. Пусть этот жест и был слишком грубым, чтобы сойти за ласку, – скорее походил на дружеское объятие или выражение беспокойства, – но раньше и такого не случалось.

«Не закатывай», —гласит очередная чернильная строчка. Я вижу, как Ник переворачивает лист, чтобы найти пустое место, и, положив газету на колено, пририсовывает крошечную морковку. Не в силах сдержать улыбку, я захлопываю книгу и приподнимаюсь с мягкого сидения.

Обратный путь занимает больше времени: машину пришлось оставить недалеко от порта, но так путешествовать мне нравится даже больше. Лишь пару мест в салоне освещают крохотные лампочки. Остальные пассажиры спят. За окном ночь. Ник сидит через пару рядов, наискосок от меня. Если привстать, можно увидеть, как, отложив газету и отодвинув шторку, он вглядывается в темноту, перемежающуюся мельканием машин на соседних полосах. Короткие ресницы роняют на его лицо тени, похожие на щеточки. Проследив линию носа, я останавливаю взгляд на самом его кончике, позволяя парню это увидеть, а потом достаю блокнот и пишу: «Вот именно его совать в чужие дела не следует. В книги – тоже».

Щелкнув ручкой, Ник что-то отвечает, и, только когда убирает ладонь, я могу прочитать полностью: «Разве книги не должны быть правдивыми? А иначе зачем это все? Пустые размышления о том, чего не может быть?»

«Это „Эффект бабочки“. Фантастика…»

«Да знаю я… Если отправиться в прошлое и нечаянно придавить какую-нибудь бабочку, то будущее может сложиться совсем по-другому», – набрасывает Ник.

«О том и речь».

«Но разве это меняет суть правды?»

Я задумываюсь над его словами. Вдруг отчаянно тянет эту фразу записать. Как будто эмоции, переполнив душевную чашу, просятся на свободу. Пару раз пощелкав ручкой, я вывожу заголовок: «Эхо и правда, которую придется забыть…» Рука замирает. Я вглядываюсь в пустоту разлинованной страницы, размышляя о том, что иногда самая невероятная фантастика может не просто стать явью, но и полностью изменить жизнь.

Взять хотя бы нас. То, что совершил отец, ужасно. Подло и низко. Но нет худа без добра. Теперь я не просто знаю, что такое Эхо, – я ощущаю его каждой клеткой. Слышу голос, читаю мысли, чувствую чужую душу, которую Ник на время помещает внутрь меня, заставляя смотреть на происходящее его глазами, подмечать детали, на которые я никогда бы не обратила внимания. Иногда это человеческие лица, номера машин, названия улиц, в иной раз – игра света в окнах домов, золотистые блики, скачущие по черепице крыш. Разница лишь в том, что Ник называет это наблюдением за местностью, а я – за красотой.

Позади шевелится Артур, упираясь в мое сидение коленями. Могу поклясться, тоже не спит. Закрыв глаза и откинув голову на подголовник, он слушает музыку, в такт покачивая ногой.

«Фрагменты воспоминаний, обрывки правды…» – вывожу я на первой странице блокнота, пытаясь дословно воспроизвести те чувства, с которых началась моя новая жизнь. Потом несколько раз перечеркиваю и пишу сверху «Осколки», понимая, что именно это слово кристально точно выражает нужный смысл. Осколки – острые, ранящие, как мы с Ником в самом начале пути. Я улыбаюсь, вспоминая, как уже с первой встречи готова была забросать его упреками, претензиями и вопросами. Забавно то, как по мере знакомства менялась их суть.

Как тебя вообще можно вынести? А терпеть рядом?

Как ты мог предать нас? Как ты мог?

Почему ушел и не стал бороться?

Все ли с тобой в порядке?

Помнишь ли ты обо мне? Потому что я начинаю вспоминать…

Я хоть раз тебе снилась? Ведь ты снишься мне каждую ночь…

Ты скучаешь? Потому что я скучаю…

Теперь я ощущаю себя тихим наблюдателем, боящимся спугнуть его откровенность. Мир буквально за сутки развернулся на сто восемьдесят градусов. Ник жаждет общения. Пусть и не совсем в человеческом виде. Это непривычно и странно, потому что не укладывается в рамки его холодного характера. И я задаю себе последний вопрос: может, для нас еще не все потеряно?

Ник ловит собственный взгляд в отражении, через Эхо глядя прямиком на меня. Я разрываю связь. Отворачиваюсь к окну и прижимаюсь к стеклу лбом, чтобы успокаивающий холод вытянул из головы шальные мысли. Эхо искрит. Как будто рядом поместили два магнита, которые тянутся друг к другу, но не могут соприкоснуться. И хочется открыть свои – его – глаза, посмотреть, как там поживает новая вселенная. Наверное, подобное ощущали астрономы, когда смогли заглянуть за пределы галактики. Желание узнать, что Ник делает, настойчиво зудит внутри, почти равное по силе тому, как рука современного человека каждую свободную минуту тянется к смартфону – всего лишь проверить, все ли в порядке.

Когда я снова открываю Эхо, Лавант разглядывает исколотое звездами небо. В отражении лица не видно, но можно увидеть шею, треугольный ворот пуловера, скрывающий ключицы и притягивающий взгляд. Почти гипноз, только добровольный. Мне кажется, что за эти недели я настолько хорошо изучила его, что могла бы нарисовать портрет даже с закрытыми глазами. Ник снова берет газету и, прислонив к стеклу, пишет: «Опять исподтишка мной любуешься?»

«Размечтался», – ломано вывожу я, стараясь, чтобы получилось как можно нахальнее. А потом медленно сползаю вниз, подтягивая ноги и упираясь коленями в спинку впереди стоящего сидения.

Ник чертит в уголке улыбку и добавляет: «А не боишься? Я ведь и через Фантом нарисовать могу».

Я порываюсь написать «Рискни», но где-то на уровне подсознания срабатывает предупреждение, что мы сворачиваем на очень узкую дорожку, ведущую в такие глубокие топи, из которых нет обратного пути. Однако понимаю, что не хочу останавливаться.

«Провоцируешь?» Я снова чувствую тот самый азарт, что зажигал меня в ночь, когда мы во сне были вместе.

«Пытаюсь держать планку, – отвечает Ник. И неожиданно добавляет: – Но становится все сложней».

К лицу приливает жар. Как у него получается вести себя так, словно ничего не изменилось, не говорить ничего особенного, но при этом точно попадать в ноты сумасшедшей мелодии, которую отбивает мое сердце? «Кстати, ты понравилась Кларе, – пишет Ник после недолгого молчания. – А ей на самом деле мало кто нравится».

Я вижу в отражении, как глядя в окно, он улыбается, – в который раз за последние сутки, – и, подозреваю, сам этого не замечает. А потом снова слышу хриплый шепот тети Артура, на ухо, на прощание:

– Можешь считать, я лезу не в свое дело, девочка, но Ник с детства такой. Не обижайся. Либо он отдает всё, либо просто не обращает внимания. С ним трудно, но если человек ему дорог, он жизнь за него готов положить. Пусть мальчик и не нашей крови, но для него тоже важна la famiglia**.

** Семья (итал.).

– Да, парни. Знаю. – Отвожу глаза в сторону, рассматривая зазубрины в дверном полотне. Легкая ладонь опустилась на мое плечо, сжав его.

– По-моему, он более чем ясно дал понять, что считает семьей и тебя.

В груди приятно тянет, когда я вспоминаю ее слова и ночь, где мы были вместе. Где был Ник непривычно домашний, забавно морщащий нос и громко смеющийся. А еще – по-новому ласковый. Я могу представить нас снова вместе в глубине таких ночей. «Может, однажды…» – думаю я, но на бумаге зачем-то оправдываюсь: «Арту не обязательно было все это выдумывать. Но ты же его знаешь».

«Конечно». Ник скользит взглядом по часам, как бы говоря: «Уже поздно». Два ночи.

А потом пишет короткое: «Спи, Веснушка».

«Спокойной но…» – хочу написать я, но слова растворяются в паутине Эхо. Широко раскрыв глаза, я замираю, глядя на кончик собственной ручки, где прямо на колпачке, расправив рыжие крылышки, сидит бабочка. Это невозможно!

Приподнимаю руку, подставляя пальцы как жердочку, на которую она сможет перепрыгнуть, но, когда прикасаюсь, пальцы проходят сквозь пустоту. Иллюзия. Но настолько реалистичная, что перехватывает дыхание. А потом еще несколько десятков таких же, огненно-рыжих мотыльков взмывает к потолку салона. Только никто их не видит. Люди продолжают спать. Кто-то читает, кто-то глядит в окно, и лишь для меня автобус полыхает кострами оранжевых крыльев.

Ник оборачивается. Наверняка хочет видеть мое лицо, и уголок его губ дергается, превращаясь в знакомую довольную усмешку.

– Вот что такое настоящий эффект бабочки, – произносит он. Между рядами слишком большое расстояние, чтобы услышать, но я его понимаю. И молчание снова опускается между нами. Только теперь – чем-то волнующим и томным.