48 минут. Пепел

Глава 15. Убивает правда…

Это конец, потому что я влюблена в Ника до безумия. Словно за спиной, покалывая и зудя, режутся огромные белые крылья. И плевать на то, что люди не могут летать. Но правда медленно убивает…

– Чертова чокнутая семья. От вас сплошные проблемы. Если б не ты, меня бы здесь не было, а Тай не лежал бы в могиле! – буквально выплюнул Ник мне в лицо. Слова резкие, словно пощечина, разнеслись по холодному молчанию кладбища. Как удар тяжелой ладонью.

– Ник, я не хотела… – Я попыталась коснуться его плеча, но он резко отпрянул.

– Убирайся обратно в свой Лондон и забудь!

Не по моей вине случилось то, что случилось! Ник не имел права меня обвинять, и я не сдержалась. Я сорвалась на него, обзывая последними словами. И вот, как и десять лет назад, между нами сыпались обвинения, словно осколки разбитых стекол. Он ушел, проклиная все на свете, в том числе и меня. А я, глотая слезы, крикнула ему вслед, что ненавижу, развернулась и бежала до самого дома, так ни разу и не оглянувшись.

Не разуваясь, я влетела в комнату, распахнула личный дневник и начеркала крупными буквами на полстраницы: «ПОШЕЛ ТЫ, ЛАВАНТ!», а потом разрыдалась. Потому что сожалела о словах, что бросила ему в лицо, в то время как настоящие чувства много лет томились внутри, боясь быть выплеснутыми на волю. Потому что я боялась его, боялась как никого в мире. Но это был не тот страх, что я испытывала, каменея на ковре в кабинете отца: парализующий, едкий, пробирающий до самых костей. Когда я видела Ника, ощущение было иным. Оно поднималось из самых глубин тела и растекалось внутри – покалывая, заливая лицо краской. И хотелось бежать как можно дальше. Потому что каждый раз, когда передо мной возникал симпатичный парень, я сбегала. Неосознанно. Объективно понимая, что не каждый оценит мое лицо, усыпанное пигментными пятнами, но больше всего боясь увидеть в чужих глазах разочарование.

Собираясь в тот день на встречу, я записала до последней буквы всё, что хотела ему сказать. Эти слова были пропитаны моими слезами и сожалениями, но они разбились о ледяную стену, как корабль ломает обшивку об айсберг. Я заедала горе мороженым, когда позвонил отец. А дальше все случилось слишком быстро. Его кабинет. Стол. Внеплановое совещание. Дело Ника и личный дневник на экране компьютера, который я пролистала до последней записи.

– Читаешь чужие досье?

Я едва не подпрыгнула от стального тона и захлопнула папку с очень знакомой фотографией на обложке.

– Нет, я… Прости. Это не то, о чем ты подумал…

Отец хмыкнул, но ругаться не стал.

– Тот самый мальчишка из твоего детства, узнаёшь? – Он произнес это не без явного удовольствия в голосе.

Опустив глаза, я кивнула.

– Он вырос, но доставляет все то же море проблем.

– И ты хочешь его уволить? – осмелилась спросить я.

Отец мотнул головой, все еще на меня не глядя.

– Ник хорошо делает свою работу, мне незачем от него избавляться. Просто хочу отправить его к Хейзу, немного подлатать голову. Помнишь этого доктора? Он как-то помог тебе вылечить ангину.

Я не помнила, но согласно кивнула.

– А Ник болен?

Отец скривился.

– Виола, не трать мое время.

– Прошу, ответьте на последний вопрос, сэр! – Я знала, как себя вести, когда мне что-то было необходимо.

– Там поработают с ненужной информацией в его памяти.

– Зачем?

Хотя я уже прекрасно знала ответ на этот вопрос – прочитала в дневнике, – но до сих пор не могла уложить реальность в собственной голове.

– Я помогаю им жить без боли, без груза за плечами, – ответил отец, как величайший в мире добродетель. – Большинство людей с трудом могут жить с последствиями психологических травм. Ты же понимаешь, что военные операции – это всегда чья-то смерть. Знать слишком много – небезопасно для них же, а уровень, на котором работает Коракс, подразумевает некую… защиту данных.

– Ты хочешь сказать, что стираешь им память? – в лоб спросила я, начисто позабыв о субординации. – И Ник забудет всё?

Раздражение отца стало практически осязаемым.

– Он забудет не всё. Когда один день мало отличается от другого, потерять пару из них не страшно. Мои парни настолько привыкли жить в таком ритме, что на потерю двух-трех дней даже не обратят внимания.

Перед глазами снова вспыхнули горящие глаза Ника. «Убирайся обратно в свой Лондон и забудь!» Как близок он был к истине… вот только забыть предстояло ему.

Неужели никому, кроме меня, не хотелось повернуть время вспять и заново прожить то или иное мгновение? Ведь это словно обладать машиной времени. Разве я могла отказаться? Из мыслей вырвал голос отца:

– Я в министерство. Марисса тебя проводит.

Он вышел за дверь. Я поднялась, потянув за собой сумку. Новая секретарша тут же заглянула в кабинет.

– Вы не против, если я почту проверю?

Она неуверенно кивнула, оглядываясь в сторону коридора, где затихли шаги полковника.

– Не беспокойтесь, я не расскажу отцу, – успокоила я девушку, и та кивнула. Дрожащими пальцами я открыла дневник Ника и напечатала: «Убирайся обратно в свой Лондон и забудь!» Закрыла глаза, снова оказавшись на кладбище перед могилой Тайлера, глубоко вдохнула, представляя себя на месте Ника. Всего лишь несколько абзацев текста…

«…Я отряхнул колени от несуществующей пыли и встал, чтоб уйти, как вдруг Виола вместо того, чтобы накричать, разругаться и в слезах сбежать, внезапно вписалась в меня, как локомотив на скорости. Без лишних слов. Обнимая, обвивая руками за поясницу…»

Поставила точку и зажмурилась, закрывая лицо ладонями. Я уеду и вряд ли когда-нибудь увижу его снова. Так пусть от меня на память останется хоть что-то хорошее. А не те оскорбления, что мы наговорили друг другу. Пальцы привычно застучали по клавишам.

«– Капучино с тертым шоколадом, – слабо улыбнувшись, произнесла Виола.

– Что?

– В качестве извинения. Идем.

…»

Спустя пятнадцать минут я завершила тот день «на бумаге» именно так, как он обязан был закончиться. Сохранила дневник и ушла. Вот только не думала, что пресловутый эффект бабочки способен поменять всё между нами так кардинально.

Спустя несколько дней я снова стояла на пороге Коракса. Отец был в бешенстве, потому что нашел письма Тайлера. Он не знал, что ничего между нами не было, но ему было не важно. Главное, ударить словом побольнее. Признаться, за столько лет я научилась закрывать от него собственную душу, поэтому стояла, опустив глаза, чтобы в очередной раз прилюдно не разрыдаться, – как вдруг в этом жутком хаосе из обвинений Ник подошел ко мне сам. Я окаменела. Первой мыслью было: он обо всем догадался! Но вместо привычного пренебрежения в его глазах вдруг мелькнул интерес. А дальше все завертелось так быстро, что я не успела опомниться.

Сначала я не могла поверить в то, что происходящее между нами – правда. Теперь я знаю: власть пьянит. Сначала тебе кажется, ты вправе изменить всё, но это чувство обманчиво. Вина не позволит тебе пережить это. Потому что каждый раз, когда я тону в глубинах теперь уже совсем не леденящих синих глаз, каждый раз, когда Ник открывается чуть больше – а ведь мне одной известно, что такая честь выпадает не каждому, – я сжимаюсь. «Ложь. Ложь, Ложь», – повторяет совесть. Этот внутренний голос уже сидит в печенках, и я не могу его заглушить никакими оправданиями. И чем дальше все между нами заходит, тем становится хуже. Сегодня Ник сказал, что нашел лабораторный дневник. Оказалось, их у него несколько. И тот, что хранится в Кораксе, заканчивается нашей первой встречей.

– Чем я думал, когда писал это туда? – развел он руками и, поцеловав в макушку, уверил, что удалил все упоминания обо мне.

И вот я опять не сплю. Думаю о том, как, вернувшись с работы, Ник укутает руками, поцелует в шею, тихо шепнет, что хочет меня прямо сейчас. Знает, что стоит подразнить – и минуты не пройдет, как я буду расстегивать его рубашку. А противный голос внутри повторяет: в такую, как ты, никто не влюбится. Это все ложь. Правда была там, где вам по тринадцать. Но ведь сейчас все взаимно? Так откуда горечь?

Потому что знаю: подыграв себе, я, возможно, уничтожила единственный шанс на счастье. Если Ник узнает – не простит. Он сжимает мои руки, с каждым толчком вытесняя из меня сомнения. Его губы шепчут прямо в мои: «Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя». И я верю. Как и в то, что моего поступка никогда не было…

Боль в боку напоминает, что я все еще здесь. Все еще жива, и написанное – правда, которую придется проглотить. Руки дрожат, а сладковатый вкус алкоголя на языке теперь кислит.

– Пойми меня правильно, Виола, – совершенно спокойно произносит Джесс, соединяя ладони перед собой кончиками пальцев. – Ты хорошая девушка, но мне на тебя совершенно плевать. Я делаю это ради Ника.

– Тогда почему не выдал? У тебя была сотня возможностей ему рассказать.

Я чувствую, как Джесс напрягается. Все это время он наблюдал, проявляя осторожность, боясь сделать лишний шаг, но точно знал, когда следует достать из рукава припрятанный козырь.

– Потому что сам поступил точно так же, – произносит он, и я едва не роняю листок из рук. – Честность за честность. Я изменил день, когда погиб Тайлер.

– В каком смысле?

– Это не я, а Ник отдал Таю команду проверить заминированный сектор, – тихо произносит Джесс, и я замираю, впитывая каждое слово. – Одно неверно принятое решение, но оно убивало Ника сильнее яда. Тогда я обратился к твоему отцу, и полковник пошел мне навстречу. Я изменил всего строчку в дневнике – переставил местами его и свое имя, – а потом мы стерли Нику память. Теперь он считает, что команду отдал я. Вот только никто не мог предположить, что с этого момента я превращусь для него во врага. Эффект бабочки, – грустно улыбается Джесс. – Но я не жалею. И готов, если понадобится, открыть правду. А что тебе делать с этим знанием – решай сама.

Джесс встает, разворачивается на каблуках и уходит. Ему не нужен ответ. Он уже его знает, потому что не оставил мне выбора. А я остаюсь сидеть, сжимая измятый лист в руках, слушая приглушенные шаги на лестнице и ощущая, как медленно падаю в пропасть. Спустя минуту дверь распахивается, и я прячу бумагу в карман.

– Давай руку, – улыбнувшись, говорит Ник, раскрывая аптечку. – Теперь мы, кажется, поменялись местами.

– Кажется, – едва слышно отвечаю я и протягиваю ладонь.

Очистив от спекшейся крови рваные края, Ник наносит на кожу слой заживляющей мази, чтобы унять боль и помочь порезам затянуться. Лекарство помогает. Вот только внутри моего сердца – выжженная пустыня. Я молча гляжу в одну точку, чуть выше мужского плеча, пока не замечаю, что Ник закончил, завязав на тыльной стороне ладони бантик, и теперь наблюдает за мной. Он насмешливо улыбается, но это добрая насмешка. Опирается локтем о колено и кладет голову на ладонь, пристально разглядывая мое лицо.

– Не стоит испепелять меня взглядом.

– Разве я испепеляю? – Ник хмыкает. – Признаться, я скучал по милым шпилькам, которые ты так любишь бросать за шиворот.

Я встаю и отхожу к широкому подоконнику, встаю лицом к окну.

– В чем дело, Веснушка? Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить, что ты смутилась от одного лишь взгляда, – упрямо настаивает Ник. Я отвечаю бесцветным голосом, словно из него выкачали все краски:

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Ошибаешься.

Ник встает. Даже не оборачиваясь, я чувствую на виске его жгущийся взгляд, который невольно заставляет обернуться. Ник опирается бедром о старый деревянный комод, приютившийся сбоку от незажженного камина, складывает на груди руки, выдыхает, словно собираясь с мыслями, и тихо произносит:

– Когда ты о чем-то сосредоточенно думаешь, то покусываешь костяшку согнутого пальца. Заходя в бакалею, обязательно здороваешься с продавцами. Ты показываешь Арту фотографии собак во всех попадающихся тебе в руки журналах, так как почему-то считаешь, что он их любит. Ты стараешься не шуметь, когда прикрываешь дверь, и на цыпочках выходишь из комнаты, чтобы никто не проснулся. Никогда не смотришь телевизор, а уходя спать, прихватываешь с собой книгу. Ругаешься на свои веснушки, но на самом деле они тебе нравятся. Ты терпеть не можешь изюм, но в магазине почему-то всегда покупаешь овсяные хлопья с изюмом, и я до сих пор не смог понять, в чем же логика. Ты всегда говоришь: «Потом расскажу», – но уже через пять минут забываешь, оставляя меня мучиться вопросом, что же ты хотела сказать. А когда права, то радуешься так, будто выиграла в лотерею.

Ник медленно приближается, и теплые пальцы касаются моей скулы. На секунду я теряюсь в ворохе взлетевших в голове эмоций, закруживших, как стая птиц. В его взгляде нежность. И, так противоречиво… серьезность.

– А еще каждый раз отхлебываешь чай из моей кружки перед тем, как передать ее мне, что, признаюсь, приводит в бешенство, – шепотом произносит он и, словно запечатывая свои слова перед тем, как окончательно вручить, выдыхает и, собравшись с силами, добавляет: – Но я готов смириться с последним.

Я застываю, и в этот момент кажется, что вся пылаю. Больше всего мне хочется снова разрыдаться на его плече, но я не имею права давить на жалость. Ник смотрит прямо в глаза, словно пытаясь отыскать в моем взгляде искорки взаимности. Впервые он приоткрыл крошечную дверь собственной души, впустив меня заглянуть, посмотреть, где живет его сердце. И когда я наконец готова протянуть ему свое, понимаю, что оно ни гроша не стоит. Оно оказалось настолько запачканным ложью, что прикоснуться гадко. Зная, что тот Ник, которого я успела узнать, не простит.

Решение приходит мгновенно. Я каждой клеточкой своей искалеченной души осознаю, что оно станет моей самой большой ошибкой. Еще одной в длинном списке грехов, что Корвус Коракс, отец и я сама сделали с этим парнем. Снова использовав его. Заставляя делать то, чего он никогда не хотел. Но все равно произношу:

– Забери свои слова назад! – а про себя твержу: «Не смотри на его лицо. Умоляю, не смотри».

– Что? – вскидывается Ник. – С какой стати?

– Потому что это неправда, потому что ты просто дразнишь меня, как всегда.

– Ви…

– Нет! – Я качаю головой, выставляя вперед руку.

– Послушай… – Ник плавно перехватывает мое запястье и, загоняя в угол, вцепляется в подоконник по обе стороны от моего тела. Резко вдохнув, я чувствую, как уже хорошо знакомый запах откликается покалыванием в кончиках пальцев.

– Не начинай, Ник!

– Ви…

– Хватит!

– Да не могу я их забрать! – выкрикивает он. Наступает молчание, и только шуршание веток об оконные стекла заполняет комнату. – Виола, – ласковый голос пробивает все мои баррикады, и я закрываю лицо руками, не в силах это выдержать. – Ты не устала воевать со мной? Потому что я больше не могу. Мне надоело притворяться. И, я знаю, тебе тоже.

Ник аккуратно убирает мои ладони от лица.

– Не прячь свои веснушки. – Он осторожно прикасается, большим пальцем поглаживая щеку, и тихо добавляет: – Они прекрасны.

И эти слова внезапно обретают совершенно иной, магический смысл. Завораживающий. Манящий. И пугающий одновременно.

– Ник…

Я хочу сказать еще сотню важных, отчаянных слов, объяснить всё, что случилось до и после того, как он ушел, но слова предательски меня покидают. Внезапно его губы прижимаются к моим, и я от неожиданности застываю. Ник ласково прихватывает нижнюю губу, потом верхнюю, целует уголок рта. По телу пробегает дрожь. Закрыв глаза, я боюсь пошевелиться. Даже не дышу.

– Ви, – умоляет Ник шепотом на ухо, трется о щеку щекой. – Ну ответь же, это ведь я, помнишь?

Это он. Это действительно был он. Все это время. Только я не была собой. Теперь я понимаю: убивают не ножи и не пули, убивает правда.

Словно очнувшись от сна, я понимаю: счет пошел на секунды. Обхватываю его лицо руками, глядя прямо в глаза. Самые красивые в мире. Кажется, будто в них – целая вселенная. Ник снова делает шаг навстречу, и на этот раз мои губы раскрываются в ответ на ласку. Он впивается в мой рот с таким отчаяньем, такой жаждой, словно ворует поцелуи. Дыхание переплетается. Прикосновения губ – как мгновенно разгорающееся пламя. Такое манящее, что невольно начинаешь тянуться к этому огню, забывая, что можешь сгореть.

Его ладонь ложится на мою поясницу, заставляя прогнуться, и тихий стон разрывает тишину. Ник подхватывает меня на руки, сажая на подоконник. Я задеваю локтем растущие на окне камелии, и горшок падает, рассыпая землю. Мысли раскалываются вместе с керамическим кашпо, рассыпаются мелкими песчинками.

Я зажмуриваюсь до белых кругов перед глазами, понимая, что время уходит. По щеке скатывается слеза, потому что знаю, что́ теряю. Именно сейчас мне так до абсурдности хочется быть «его» – вот только я никогда не имела права считать Ника «своим». Собрав в кулак всю решительность, я осторожно отстраняюсь, упираясь рукой в его грудь. И твердо произношу:

– Ник, стой.

– Ви…

– Между нами ничего не будет. Никогда.

Всё. Я сделала последний шаг с обрыва. Теперь остается только разбиться.

– Прости, Ник.

Я стойко выдерживаю его взгляд, хотя смотрю сквозь. Он делает отрешенный шаг назад, опуская руки. Я так хорошо успела выучить его скрытые индикаторы, крохотные мигающие в эту секунду кроваво-красные лампочки боли, что внутри все волком воет.

Глаза. Распахнутые. Отвергнутые. Еще секунда, и он снова закроется. Но пока я здесь, я могу видеть в них ту глубину, на которую нож из моих слов входит прямиком в его душу. До упора. «И провернуть не забудь», – добавляет голос в голове.

«Умоляю, не надо». Память услужливо подкидывает момент, когда во время одной из тренировок с Шоном я нечаянно схватила нож. Не медля ни секунды, Ник подошел и вывернул мою кисть, отчего я вскрикнула, а нож упал к его ногам.

– Если не уверена в том, что хватит смелости ударить, никогда даже в руки не бери! – сквозь зубы процедил он. – Нож дает лживую иллюзию превосходства, если не умеешь им пользоваться.

Он был прав. Боль появляется медленно. Жгучая, раскаленная. Как будто слова огненным лезвием, предназначенным для другого, режут меня саму изнутри. Где-то настолько глубоко, что не дотянуться. Убив его, я убила себя.

Ник делает шаг назад. Молча отворачивается, оставляя взгляду лишь спину. А потом уходит. Я опускаю глаза и тоже отворачиваюсь. На покрытом земляной пылью подоконнике остался смазанный отпечаток моей руки. След от его ладони рядом. Вот только рядом со мной теперь пусто.

Слеза скатывается по щеке и падает на колено, впитываясь в ткань. Стиснув зубы, я прижимаю к лицу сжатые кулаки. Будь у меня возможность вернуться и все исправить, я бы не задумываясь сделала это. Хотя прошлый раз обошелся мне слишком дорого. Единственное, что остается теперь, – закрыть за собой дверь и уйти. Потому что все, что могло быть испорчено, я уже испортила.

Наспех собрав сумку, я бросаю карту памяти, на которой записана наша любовь, в каминный пепел. Прости, Ник. Я не хотела. Но хватит с нас вранья. Когда-то это должно прекратиться. Тихо закрыв дверь, я незаметно спускаюсь по лестнице и успеваю перехватить Рейвен у порога.

– Стой!

Девушка оборачивается.

– Тебе еще нужен напарник для демонстрации Эхо министерству? Потому что я готова им стать.