48 минут. Пепел

Глава 22. Хаос и порядок

К тому моменту, когда я заканчиваю читать, все собираются в комнате. Все, кроме Ника. «Где он?» – думаю я, но, только собираюсь пойти поискать, Джесс, словно догадавшись о моих мыслях, останавливает меня едва заметным кивком – успокаивая, усаживая обратно. «Ник в курсе». «Почему?» – хочу спросить я, но тут же даю себе ответ. Джесс знает Ника даже лучше, чем я. Попробуй заставить его сделать что-то против воли – он наизнанку вывернется, но поступит по-своему. Видимо, тут все работает точно так же.

Проснувшись от спячки, в Лондон вдруг врывается весна: теплым ветром, распускающимися цветами, солнцем, которое не стремится никуда спрятаться. Арт же дышит короткими слабыми вдохами и периодически закрывает глаза, впадая в агонию. Кажется, уже сам не понимает, в сознании ли он. Притихает, будто проверяя, что я все еще держу его за руку. Милый Артур. В нем жизни всегда было на троих. Самый безрассудный, шумный и живой. А сейчас он молчит. И я чувствую, что он уходит куда-то совсем далеко. Туда, откуда друзья не возвращаются.

Я окидываю взглядом нашу разношёрстную компанию. Все мы – одно одиночество, разбитое на множество осколков. Острых, ранящих, плохо друг к другу подходящих, но все еще являющихся единым целым: Артур, пытающийся храбриться, хотя никто не знает, выкарабкается ли он; Шон, стоящий на расстоянии минимум двенадцати шагов от Рейвен, но удерживающий ее взглядом также крепко, как держит в руках свой любимый «глок»; Джесс, который больше ни на кого не смотрит. Внутри каждого зияют собственные раны, застарелые и зарубцевавшиеся или совсем недавно открывшиеся и все еще кровоточащие. Сколько раз мы ранили друг друга своими острыми краями, прилаживаясь, пытаясь подобраться друг к другу ближе? Не сосчитать. Но все равно вместе. И пусть эта картинка мира не идеальна и совсем далека от книжной, я не хочу ничего менять. Потому что понимаю: это и есть та семья, о которой говорил Арт. И другая мне не нужна.

Не знаю, сколько проходит времени, – я не отпускаю руку Арта, – когда Ник подходит сзади. Под его легкими шагами даже не скрипят пословицы. Я просто чувствую: он за спиной. Обходя комнату, Ник останавливается напротив, и по его лицу я понимаю: все это время он находился по ту сторону двери. И слушал. Услышав свое имя, Артур открывает глаза. Его дыхание совсем слабое. Он больше не дрожит. Как будто смирился с неизбежным. Вот только не смирился его друг.

– Ты умираешь, fra, – говорит Ник. Я прикрываю глаза, прижимая ладонь ко рту. Есть тысяча вещей, которые он мог бы сказать, а выбрал самое неудачное «последнее прости».

– Да ты просто капитан Очевидность, – пытается пошутить Кавано. У него такой слабый голос, что сердце просто разрывается на части. – Давай только без поминальных парадов, ладно?

– Просто заткнись, болтливый ты идиот.

Голос Ника вдруг срывается, как будто ломается что-то внутри него. Он знает: уже ничего не поможет. Капельница отбивает последние дозы физраствора. Я кусаю губы, пытаясь справиться с рыданием.

– Ник, послушай… – Арт пытается что-то сказать, но Ник в ответ лишь смотрит – подозрительно спокойно. Отходит к окну, достает из кармана телефон и подносит к уху.

– Генерал Гилмор. – Его голос вмиг меняется. Исчезают тревожные нотки, пропадает слабость, которая сквозила минуту назад, вперемешку с неприкрытым ужасом. – Я согласен возглавить Коракс. У меня лишь одно новое условие… – Ник оборачивается, и наши взгляды встречаются. – Нужен вертолет санитарной авиации…

Еще несколько минут он молчит, запоминая маршрут к ближайшей вертолетной площадке. Я понимаю: эти минуты – все, что у нас осталось. Все это время он смотрит на меня, как будто хочет увидеть в моих глазах подтверждение, что поступает правильно. Что я могу ему ответить? «Ты сделал правильный выбор». По щеке скатывается слеза. А дальше все происходит слишком быстро. С места вскакивает Рейвен.

– Я поеду с тобой, – говорит она Нику, закидывая сумку на плечо и принимаясь сгребать в нее содержимое аптечки. – Помогу, если что. Высадишь меня где-нибудь по дороге. Больше меня здесь ничего не держит.

Шон с Джессом осторожно поднимают Артура, чтобы перенести в машину. Рейвен порывисто притягивает меня в объятья.

– Прощай, Ви, – шепчет она, задержавшись всего на секунду, и уносится из комнаты. Шон провожает ее молчаливым взглядом. Рейвен – из тех, кто просто идет дальше. И никогда не оборачивается. Ник быстро объясняет Риду, как действовать, когда мы окажемся по ту сторону Атлантики. До меня долетают лишь обрывки фраз. «Билеты я передам. Первое время никуда не суйтесь, я, конечно, не могу больше вам указывать, но постарайтесь держаться вместе. Джейсона не ищите. Лучше вообще забудьте про Коракс».

И вдруг становится жутко – от осознания того, что может произойти потом. Как только самолет поднимется в небо, все случившееся останется в прошлом, а там, на другом материке, начнется новая жизнь. Только без Ника. Я прикрываю глаза. Мир снова безвозвратно рушится и трещит, прокладывая между нами глубокую расщелину. Теперь – шириной в целый океан.

Я оглядываюсь в поисках поддержки. Но рядом больше никого. Арт ранен. Рейвен ушла.

– Джесс, – произношу я одними губами, глядя на старшего из братьев.

– Я с Ником, – отвечает как само собой разумеющееся. – В Кораксе ему понадобится помощь.

Несколько секунд мы молчим. Что еще здесь можно добавить? Пусть мы с Джессом и не стали близки, но я подхожу и все равно на прощание обнимаю его, так что он застывает от неожиданности. Сначала так и стоит, не шевелясь, с опущенными руками, а потом неловко сжимает меня в ответ.

– Я за ним присмотрю, – шепчет он на прощание и, кивнув Нику, что будет ждать на улице, уходит. Я же так и остаюсь стоять посреди гостиной, обхватив себя руками за плечи. Понимаю, что нужно попрощаться, прежде чем Ник уедет. Смотрю на него, вглядываюсь в напряженную линию плеч, подавляя желание подойти и уткнуться лицом между острыми лопатками, чтобы этот комок нервов лопнул. Но не могу. Ник оборачивается, будто собираясь идти, но тоже замирает в нерешительности. Между нами два шага, преодолеть которые ни один из нас не в состоянии, опасаясь, что другой оттолкнет.

Глупо. Я же люблю его. Люблю. Пару месяцев назад эта мысль повергла бы меня в шок, а сейчас кажется настолько правильной, что внутри все переворачивается. Ник как будто что-то хочет сказать, но не может. Он ведь уже делал первый шаг, а я оттолкнула. Неужели снова сомневается? Я протягиваю руку.

– Ник, ты идешь?

Он оборачивается – на чужой голос. И уходит. Моя ладонь на несколько секунд застывает в воздухе. А потом остаюсь только я. Точно зная, что дальше будет лишь хуже. И уже никто и никогда не назовет меня Морковкой…

***

Двадцать три часа – ровно столько мы с Шоном толком не спали и не ели – не жили в ожидании прогноза врачей. Спустя сутки – хотя казалось, три вечности – Ник отправил короткое сообщение с закрытого номера: «Он в порядке. Нужно время». А потом, спустя еще четыре дня: «Вы улетаете через две недели, как только Арт сможет покинуть госпиталь. Билеты отправлю позже». И больше от него не было ни слова.

Рейвен позвонила лишь однажды. От нее мы узнали, что Хейза арестовали. Когда я попыталась заговорить о случившемся, она ответила:

– Это часть жизни закончилась. Больше не хочу говорить об этом. Никогда.

Несколько минут мы просто молчали. Наверное, это был самый странный телефонный разговор из всех. А потом я тихо произнесла:

– Спасибо, что помогла. – И услышала на том конце провода знакомую усмешку.

– Ты бы справилась и без меня, Принцесса. Береги себя.

– Я буду скучать…

В соседней комнате Шон хлопнул дверью. Я обернулась, но его и след простыл.

– И он тоже… – добавила я.

Рейвен помолчала, а потом произнесла:

– Верни ему жетон, пожалуйста. Я оставила в боковом кармане твоей куртки.

И положила трубку. С тех пор прошел еще день. Мы с Шоном остались в доме вдвоем, но не разговаривали с самого отъезда Арта. Кроме опустевших комнат, нас разделяли тяжесть ожидания и общая боль, делиться которой друг с другом мы не собирались. Решившись наконец отдать жетон, я нахожу Шона на кухне. Он сидит на табуретке, опустив локти на стол, и смотрит в окно. Перед ним распечатанные билеты на самолет. Значит, Ник прислал, как и обещал.

– Ты обедал? – спрашиваю я, пытаясь привлечь внимание. Надо признать, после отъезда Артура с разнообразием еды в нашем доме стало совсем туго. Не то чтобы Шон жаловался. Он вообще никогда ни на что не жалуется. Но даже мой желудок уже начал протестовать. Рид молчит. – А хочешь?

И даже сейчас, точно зная, что холодильник пуст, Шон безразлично качает головой.

– Чай?

На этот раз я удостаиваюсь краткого «нет». Но все равно набираю воду и включаю чайник. Шон молча достает коробку печенья, сахарницу и ставит на стол.

– Они оба пьют без сахара, – вдруг говорю я. – Такой же горький и черный, как их жизнь.

Шон хмыкает.

– Что, слишком много пафоса?

Он пожимает плечами. Вывести Рида на личный разговор – все равно что заставить Артура неделю молчать – невыполнимо. И вдруг в наступившей тишине я чувствую укол вины: за прошедшие дни ни разу не подумала о том, как он справляется. Самое забавное, что и Шон ко мне ни разу не заходил – перекинуться хоть парой слов.

Мгновение, и ответ – такой простой! – вдруг разрастается внутри теплом. Ширится, дотягиваясь до кончиков пальцев, и накрывает пониманием, таким логичным и закономерным.

– Знаешь, почему у нас ничего не вышло? – спрашиваю я, не сдержав улыбки. Весь вид Шона как будто вопиет в ответ: все ли со мной в порядке? Я закрываю глаза в попытке отыскать слова, которые смогут внятно объяснить, что я чувствую сейчас, – потому что простые вещи всегда безумно сложны для понимания. – Мы с Ником… – продолжаю я, впервые осознавая, как много мелочей: сотни, тысячи, таких важных и жизненно необходимых, – не замечала прежде. – …Мы постоянно ссорились, даже когда были вместе в той, прошлой жизни, потому что… мы два чокнутых упрямца.

Сказанное «мы» все еще вибрирует в воздухе, окутывая болезненно-мягким теплом. Я вспоминаю утренние обмены колкостями, забавные, на самом деле; то, как Ник ворчал по вечерам и называл меня избалованной несносной девчонкой; ругался, что снова вынужден таскаться со мной, но при этом ежеминутно укутывал взглядом, словно проверяя, что все в порядке. По телу ползут мурашки. Какой же я была глупой.

– Сейчас я понимаю: каждый раз, несмотря на разногласия, мы шли друг другу навстречу. И чаще всего Ник, своенравный, вечно отстаивающий собственное мнение до сорванной глотки и убеждающий всех, что никто ему не нужен, шел мириться первым. Те сцены, возможно, сложно назвать нормальным человеческим примирением, но он никогда не меня оставлял. Каждый раз будто повторяя: «Да, я злюсь. Но я рядом».

Рид поднимает взгляд – закрытый, кажущийся безэмоциональным, но уже не равнодушным. Хотя, возможно, он таким никогда и не был.

– Разве ты не видишь, что Рейвен такая же? Вот только в отличие от меня, она была одна, Шон. Все время! Столько лет!

– Но ей, – вдруг включается в разговор Рид, – не нужно…

– Порой думаешь, что знаешь человека, можешь на детали его разложить, но, поверь, часто мы видим не его самого – а его гордость, принципы, детские обиды. Чтобы добраться до сути, приходится срывать эти маски одну за одной. И это больно. А у Рей их столько, что до конца жизни работы хватит.

Устало сжимая переносицу, Шон выдыхает.

– Иногда мне кажется, что ее голова – самый сложный механизм из всех, что я когда-либо видел. Единственный, в котором никогда не смогу разобраться. Этого и боюсь. Может, поэтому она так притягивает? Потому что нужно бороться, чтобы заполучить?

Я хмыкаю.

– Тебе придется. Причем, возможно, всю оставшуюся жизнь.

И мне кажется, уголки его губ растягиваются во что-то, смутно напоминающее улыбку.

– Если ты хочешь, разумеется, – добавляю я. – Помнишь, что ты говорил мне про жетон? – Я сажусь рядом с ним, достаю металлическую планку из кармана и кладу на стол. – Потерять его – хорошая примета. Значит, смерть точно обойдет тебя стороной. Ведь сбылось.

– Откуда он у тебя?

Шон все еще пытается, чтобы голос звучал ровно, но с каждой фразой в него прорываются яркие искры и эмоциональные всполохи, обычно не свойственные Риду.

– А ты отгадай, – улыбаюсь я.

– Ты уверена, что на той стороне играешь? Она называла тебя избалованной принцессой, а меня – картонным билбордом у дороги.

– Может, ей тоже было больно? И страшно.

– Думаешь? Не верю.

Я внимательно смотрю на него, откидываюсь на стул и забрасываю руки за голову.

– Возможно, Рейвен была права.

– В каком смысле?

– Что ты бесчувственный, как гравий.

– Не понял?

– Исключительно ровно рассыпанный гравий, если тебе так больше нравится.

– Ви, прекрати!

– Я не оправдываю ее поступок. Она и сама когда-то выбрала тебя, как выбирают машину в автосалоне – по техническим характеристикам. Но хотя бы нашла смелость признаться. А ты – боишься. Хотя знаешь, что сам, пусть и не специально, оставил в ее жизни след более чем болезненный.

Шон молчит, глядя на меня так, будто я влепила ему пощечину.

– Ты права, – вдруг говорит он. – Я боюсь. Потому что моя жизнь с самого детства шла по плану. Это просто и понятно. Я ненавижу, когда где-то непорядок. Когда кровать заправлена неправильно. Когда что-то лежит не на своем месте или просто валяется под ногами. Есть сотни прекрасных правил, законов, закономерностей, они все служат определенным целям, чтобы не развалить этот мир на части, но она… она…

– Не подчиняется ни одному из них?

Шон опускает взгляд.

– Она приносит в мою жизнь хаос.

– А зачем тебе порядок?

И тогда его прорывает.

– Чем сильнее я пытаюсь исправить все, тем хуже делаю. – Вместо привычных, размеренно сказанных слов из Шона льется их бессвязный поток. – Я привык служить – служить командиру, служить собственной стране. Всегда все сводилось к понятным целям, достигнув которых, ты мог на что-то рассчитывать. Я всегда старался быть лучше. Но с ней… с ней… я просто не знаю как…

– Ты же понимаешь, что она прекрасно знает, какой ты? Такие, как Рейвен, видят людей насквозь. И… – Я запинаюсь, пытаясь подобрать слова.

– Договаривай, – глухо заканчивает Шон.

– Ты так боишься оказаться неидеальным, опасаешься все испортить… что именно так и выходит. Шон, ты заслуживаешь самого лучшего, – говорю я, обнимая его одной рукой. – Только пойми, слово «заслуживать» не имеет отношения к любви.

– Кажется, что-то подобное она и пыталась мне сказать, – хмыкает Шон, качая головой. – Разве что в более яростной манере. С летящими в мою сторону предметами.

– И ты не понял?

– Безнадежен! – Он, хмыкнув, трет лицо.

– Ты не безнадежный. А даже если так, это не плохо. Вот я, например, безнадежный романтик, верящий в любовь. Видишь, час уже перед тобой распинаюсь.

– Думаешь, получится?

– Думаю, да. – А потом тихо добавляю, кивая на дату, напечатанную черной краской на билетах: – Исправь все, пока у тебя есть время.

Шон заглядывает мне в глаза. И кажется, мы наконец понимаем друг друга. До последней буквы.

***

Спустя час, когда сумки собраны, я обнимаю Шона на прощанье. У входа останавливается такси.

– Я знаю, ты ее найдешь, – шепчу я, крепче сжимая ткань его куртки. – Только береги себя, ладно?

Шон кивает, отстраняет меня и, глядя в глаза, говорит:

– Оно не для меня.

Я ошарашенно замираю.

– Что?

– Я вызвал такси для тебя. Если я все еще военный дезертир, но ты-то свободна. Отец больше тебя не преследует. Так почему, Виола?

– Что – почему? – еле слышно шепчу я, всматриваясь в шоколадные глаза друга, и все равно ничего не могу понять.

– Почему ты все еще здесь, если точно знаешь, где его искать?

Медленно, очень медленно Шон открывает передо мной дверь такси. Дает время самой принять решение. Я тянусь к его рукам и сжимаю предплечья – просто чтобы почувствовать что-то твердое, основательное. Когда кружится голова, лучше схватиться за что-то, уверенно стоящее на земле. Шон более чем подходит.

Боже! Еще каких-то полчаса назад он восхищался моей отвагой, а теперь я стою и… умираю от страха. Как многого я, оказывается, боюсь. Крови и медицинских игл, раскаленных сковородок, плюющихся маслом, стрельбы из пистолета и сверкающих ножей Ника. Боюсь, что никогда не оправдаю чужих ожиданий, а больше – что не оправдаю своих. А еще мне страшно признаться вслух, что я – люблю. До безумия. И понимаю наконец, что до безумия боюсь потерять. Навсегда.

Шон едва заметно улыбается. Я опускаю взгляд на наши сцепленные руки.

– На вокзал, – командую я водителю. Шон довольно кивает. Несколько секунд мы молчим и только улыбаемся друг другу. Что тут говорить? Я смотрю на него и хочу запомнить этот миг, чувствуя, что сейчас расплачусь. Поэтому в последний раз притягиваю Шона к себе и быстро шепчу: – Только обязательно отыщи ее.

– Обещаю, – клянется он.

На мягкое сиденье такси я опускаюсь со спокойным сердцем. Шон ее найдет. Поднимая глаза в потолок машины, улыбаюсь, потому что уверена: она его не примет. И тогда он попытается снова. Откуда такая уверенность? Потому что я слишком хорошо знаю Шона, чтобы поверить, что он оставит что-то непочиненным. Тем более то, что было сломано его руками.