48 минут. Пепел

Глава 23. Дом

В Эдмундс я попадаю поздним вечером. Это странно и одновременно жутко – появляться здесь через центральные ворота, не боясь быть схваченной людьми отца. Я медленно шагаю вверх по лестнице, точно помня, где был кабинет, деревянная дверь из которого вела в оборудованную для жилья комнату. Отец неделями мог жить в школе, и сейчас мне кажется, что Ник не в лаборатории. Он здесь. Я застываю у входной двери, отрешенно глядя на нее, принимаюсь пересчитывать трещины на дереве и сколы лака. Глубоко вдыхаю – в попытке оттянуть мгновение, стараясь собрать всю храбрость и не сбежать.

Я должна рассказать ему правду! А там будь что будет. Если он не простит и больше не посмотрит в мою сторону, тогда я просто уйду. Зная, что заслужила. Я заношу руку, делаю еще один вдох и стучу. Секунды тянутся длинными нитями, я повторяю стук, но никто не открывает. Хватаюсь за ручку, толкаю – и неожиданно дверь оказывается не заперта.

Кабинет отца выглядит ровно так, как я его себе и представляла каждый раз, перечитывая дневник Ника и собственные письма. Время будто застыло тут: снова я, двенадцатилетняя девочка, делаю осторожный шаг на гладкий начищенный паркет. Кажется, ничего здесь не изменилось с тех пор. Но изменилась я сама.

Лунный свет подсвечивает контуры предметов. Не зажигая лампы, я медленно обхожу комнату по кругу, заглядываю в спальню, где так же пусто и тихо, хотя Ник был здесь, я чувствую. По валяющимся то тут то там вещам могу точно сказать: это он.

Всю дорогу сюда я искала ответ на вопрос: «А что, если я еду зря?» За несколько часов разложила его на составляющие, разобрав по деталям, приложив каждую к портрету Ника, пытаясь предугадать реакцию. Признаваясь себе: я не готова к последствиям. Ник мало кого пускает за ворота собственных стен. И тех, кто предал однажды, без раздумий выставляет вон. Я помню. Сама видела. Под гнетом ощущений хочется развернуться и бежать – и, когда я уже почти готова сорваться с места, дверь в спальню медленно открывается.

Тяжело выдохнув, Ник проходит внутрь, стягивает с плеча лямку рюкзака, бросает его в угол – и вдруг застывает, пронизывая меня взглядом. Все мысли из головы тут же испаряются.

– Виола?

– Надо поговорить, – шепчу я.

Мир замирает. Тишина окутывает все вокруг. А потом происходит то, чему я никогда не смогу найти объяснения. В темноте с глухим стуком падает с плеч кожаная куртка, мы одновременно делаем шаг вперед, ладони Ника обхватывают мое лицо, касаясь большими пальцами подбородка.

– Я так по тебе скучала, – шепчу я, подаваясь вперед, и мой выдох становится его вдохом. Поцелуй выходит сразу глубокий, жадный, вспыхивающий жаром по всему телу. На этот раз я целую его сама, закрыв глаза и вцепившись пальцами в плечи, потому что меня буквально сносит взрывной волной – от того, как его язык проскальзывает между губ. От того, как в этот момент тело сводит судорогой, будто наступил на электрический провод, и я выгибаюсь навстречу. Потому что так правильно, потому что тело решает за тебя. И вместо того, чтобы отстраниться и разорвать эту электрическую цепь, я прижимаюсь ближе, еще теснее. Никакие сомнения не смогут заставить меня оторваться от его губ, потому что полторы недели друг без друга кажутся вечностью. От окутывающего знакомого запаха вдруг хочется плакать. Как я вообще могла сомневаться?

Горячая ладонь ложится на мою шею, притягивая ближе, не давая сбежать ни на дюйм. «Мы никогда не будем друзьями», – сказал Ник однажды ночью, лежа на полу придорожного мотеля. Теперь это ясно как день. Жаль, на то, чтобы понять, у меня ушло слишком много времени. Мы выдыхаем одновременно. Небо в его глазах заволакивает чернота. Ник резко подхватывает меня на руки, притягивая за бедра, заставляя охнуть, и я обвиваю ногами его поясницу, буквально повиснув на нем.

Его руки крепче сжимаются на моих бедрах. Он опускает меня, усаживая на комод, нависая сверху и вжимаясь между ног. Я вспоминаю, что точно так же было в том роскошном доме в Хелдшире – когда Ник прижимал меня к подоконнику, касаясь бедер разгоряченным торсом, – и по спине бегут мурашки. Деревянная столешница подо мной скрипит, пошатнувшись, и этот звук разлетается по комнате вместе со стоном, родившимся глубоко в груди – и тонущим на чужих губах. Стоном, который я не хочу сдерживать.

Я вытаскиваю из-под пояса брюк его рубашку – такую непривычно белую, строгую, – сминаю в пальцах. Ткань натягивается, очерчивая выступающие мышцы, даже сквозь материю горячие, словно раскаленный солнцем песок, – по ним отчаянно хочется провести ладонями.

– Виола… – шепчет он прямо у моего виска. Обреченный. Загнанный в клетку. Как пленник, которому уже ничто не поможет. Мои губы касаются его шеи. – Ви, стой… – Руки скользят вверх и вниз по спине, гладя ребра большими пальцами, с каждым движением задирая джемпер выше… Но вдруг останавливаются. Тишину разрезает выдох, глубокий и тяжелый. Ник отстраняется. Возвращает руки на края комода по обе стороны от меня, отодвигаясь на шаг назад, чтобы между нами снова оказалась подушка из воздуха, и произносит: – Почему ты вернулась?

Я задерживаю дыхание. Ник смотрит темными, подернутыми дымкой глазами, которым невозможно солгать. Ждет ответа. Мысли путаются, пытаясь отыскать тот самый, верный, который я так долго собирала по крупицам:

«Потому что мы с тобой совершенно одинаковые».

«Потому что так правильно».

«Потому что я люблю тебя».

«Потому что…»

– Ви?

Я смотрю на него сквозь темноту, с которой он сам так гармонично сливается, протягиваю руку и касаюсь щеки. А потом шепчу в тишине совсем хрипло:

– Я вернулась домой.

Впервые я чувствую каждый вдох – стекающий из груди вниз горячей истомой, жаждой и желанием, необходимым как сам воздух. Мы смотрим друг на друга, как актеры в пьесе, что позабыли роли. Ник подается вперед, словно тоже сдаваясь, – на этот раз медленно, осторожно. Не размыкая рук, сильнее вжимая в себя, заставляя хватать ртом воздух.

– Ник… – выдыхаю я сиплым шепотом, ощущая его дыхание, касающееся кожи. Голос не слушается, дрожит. И вместо уверенного выходит тихое, еле слышное: – С самого первого дня… я… я…

Ник кивает, рукой касаясь щеки, и шепчет в самые губы:

– Знаю. Я тебя тоже.

И наконец целует. Этот поцелуй не похож на те, что были «до». Это поцелуй «после». После пережитых бед, боли, слез, страха и, самое главное, – тихого признания. Он как взмывающий в небо самолет, что разгоняется от тихой нежности до грубой страсти. Боль смешивается со сладостью поцелуев. И я схожу с ума от того, как резко контрастируют эти грани. Мы дышим чаще. Касаемся резче. Его пальцы оказываются в моих волосах. Вот он – рядом. Возбужденный. И такой желанный. Любимый. Мой.

Ник помогает стянуть кофту – и на секунду отстраняется, разглядывая меня. Завороженно касается кончиками пальцев груди, обводя ее по кругу. Сердце колотится так, что он наверняка чувствут его под своей ладонью. Указательным пальцем Ник прочерчивает путь вниз, слегка подцепляя пояс джинсов. Лишь на фалангу заходя внутрь, касается поджавшегося живота.

Он стягивает через голову рубашку, отбрасывает в сторону. Свет из окна ровными полосами ложится на его плечи, следуя за рисунком вен на руках. Хочется провести по ним вслед за световыми дорожками. Огладить крепкие мышцы. Прильнуть губами к россыпи родинок на ключице. И от одной только мысли становится жарко.

Я уже видела его раздетым. Но теперь все ощущается по-другому. Я ощущаю его возбуждение в каждом движении. Касании. Дрожащих выдохах.

– Дыши со мной, – произносит Ник перед тем, как опустить меня на постель. Перед тем, как накрывает собой, вжимая в матрас, с каждым движением вынуждая прогибаться, захлебываясь в возбуждении с головой. Сгорая изнутри от удовольствия и чувства целостности. От каждого движения. Рваных выдохов в висок. Переплетенных над головой пальцев. Раз за разом. Глубже. Сильнее. Задыхаясь именами друг друга. Яростно. Грубо. Правильно. Наконец-то.

– Я нашла тебя, – шепчу я, чувствуя, как накрывает обжигающими волнами. Дрожью. Стоном. Пульсацией под тяжестью мужского тела. Не сопротивляюсь, когда он, как обычно, оставляет последнее слово за собой:

– Я нашел тебя раньше.

И я смиряюсь, наконец понимая, что из нас двоих именно я всегда была тем пламенем, что может успокоиться лишь в объятьях его ледяного взгляда, единственного, кто способен это пламя удержать.

Когда ночью я отрываю себя от Ника, чтобы перебраться обратно на свою половину кровати, он сквозь сон сгребает меня в охапку и снова прижимает к себе. И тогда я понимаю, как это прекрасно – быть любимой. По-настоящему. До сумасшествия, до слез.

Те, кто нам нужен как воздух, входят в нашу жизнь неожиданно. Иногда молча, а иногда словно ураган, сметая все на пути. Те, кто нас сильнее всего любят, никогда не отпустят. Потому что любовь можно вытравить из памяти, но невозможно – из сердца.

Ник шевелится, просыпаясь. И мы повторяем все заново…