Баллада о зверях и братьях

ШЭЙ

Оказывается, ванна совсем не помогает мне расслабиться, потому что я всё время думаю о нём.

И не только о нём, но и о его родителях, повелевающих огнём. По словам его братьев, их родители живут на северной оконечности полумесяца и редко появляются на публике, особенно после того, как Рэйф вернулся домой с Великой войны вместе с их дядей Сореном. Они скрытные и могущественные, и я буду с ужасом ждать дня, когда мне скажут, что я должна с ними встретиться.

Огнедышащий и испепелитель.

Как жутко. Удивительно, что они не воспользовались своими трансцендентными формами, чтобы избежать казни, когда Сорайя отказалась выйти замуж за человека, которого выбрал для неё отец. С другой стороны, если бы они применили магию против короля, это бы обрекло их на смерть и навсегда заклеймило как предателей короны. Сорену не осталось бы выбора и ему пришлось бы казнить их за совершённое преступление.

Я глубоко вдыхаю и погружаю голову под тёплую воду. Мне не хватает ощущения, когда ты полностью под водой, когда плывёшь, позволяешь себе опуститься на дно, а потом отталкиваешься и всплываешь на поверхность. Плавание в бассейнах Золотого дворца было одними из самых спокойных моментов в моей жизни, и всё же с тех пор, как я здесь, у меня не возникло ни малейшего желания плавать. Может, потому что у меня и так уже плотный график, а может, дело было не в том, что мне нравилось плавать. Возможно, я просто жаждала боли в лёгких и приглушённых звуков. Осознания того, что в тот момент ничего не имеет значения, кроме того, чтобы быть в гармонии с самой собой.

Я выныриваю из воды и убираю мокрые волосы с лица, пытаясь убедить себя, что мне пора вылезать из этой ванны. Я пролежала здесь как минимум час и мне нужно поспать, чтобы отдохнуть и быть готовой ко всему, что Атлас завтра мне подбросит. В груди сжимаются трепещущие волны смущения. Я стону, тру глаза, и пытаюсь прогнать глубокое чувство неловкости, завязавшееся где-то в животе.

Хотя мне и следовало бы практиковать разделение чувств, как учил профессор Риггс, я одна здесь и слишком устала, чтобы заботиться о свете, исходящем от моих рук. Откидываю голову на край ванны, закрываю глаза и думаю о мягких губах Атласа, прижатых к моим. О жадности его поцелуя, когда он провёл языком по моим губам, оставив после себя привкус мяты. Я вздрагиваю от воспоминания о том, как его руки сжимали мои бёдра с такой собственнической, почти отчаянной настойчивостью. Он хотел меня так же сильно, как я хотела его. Какое опасное положение.

Я скольжу рукой между бёдер, туда, где ощущаю неутолимую жажду. В книгах о сексе, на которые я наткнулась в Калмаре, было полно иллюстраций и описаний пар, занимающихся любовью, но были также и несколько зарисовок женщин, ублажающих себя. Возможно, если я попробую, то смогу выбросить Атласа из головы и раз и навсегда очиститься от этих похотливых мыслей и желаний к нему.

Подушечки моих пальцев находят набухший узел нервных окончаний в самом центре, и круговыми движениями я начинаю…

Дверь вдруг распахивается, пугая меня. Я вскидываю руки и заключаю себя в золотой щит, готовясь к атаке, но сердце возвращается к нормальному ритму, когда вижу Атласа, сверлящего меня взглядом. Одним движением рук я убираю сферу защиты и убеждаюсь, что моя грудь скрыта за пеной. К счастью, пузырьки, плавающие на поверхности воды, прикрывают мою наготу и то место, где только что была моя рука. Он стоит в дверном проёме, не отводя от меня взгляда. Он не выглядит сердитым, но и довольным его не назовёшь.

— Какого чёрта ты творишь? — выплёвываю я, задрав подбородок в вызове, хоть Атлас явно держит верх.

— Я? — его тон не менее колючий. — Какого чёрта ты творишь?

— Разве не очевидно? Принимаю ванну…

— Нет! — он перебивает меня и заходит внутрь, закрывая за собой дверь, запирая нас вместе. — Я говорю о том, что было раньше, в школе. Сначала ты дерёшься со мной так, будто хочешь убить, а потом целуешь.

— Разве я не должна побеждать в дуэли всеми доступными средствами? — отвечаю я, и мы оба понимаем, что это жалкая попытка оправдаться.

Уголок его рта дёргается.

— Планируешь целовать всех своих противников?

— Звучит как ревность, Атлас.

— Назови это любопытством.

Я устраиваюсь поудобнее в тёплой воде, делая вид, что его присутствие меня не волнует, хотя внутри у меня всё трепещет, а сердце бешено колотится.

— Разве тебе не стоит гордиться? Твоя ученица быстро учится.

— Моя ученица, — он произносит это слово так, будто оно горчит у него на языке, — стремительно лезет мне под кожу.

— Ну пожалуйста, — отмахиваюсь я, разбрызгивая капли по комнате. — Я под кожей у тебя с самого первого дня.

— Казалось бы, за всё это время я бы уже привык к тебе и не испытывал бы этого непреодолимого желания столкнуть тебя в канал.

Я закрываю глаза, снова откидывая шею на край медной ванны.

— Ты будешь скучать по мне, когда я уйду.

Когда в ответ слышна только тишина, я открываю глаза, ожидая, что Атласа уже нет, но он до сих пор стоит и смотрит на меня с печалью в глазах.

— Почему ты говоришь такие вещи? — спрашивает он.

— Что именно?

— Что ты уйдёшь. Что я буду скучать.

— Это шутка, — ёрзаю я под водой. — Уверена, ты уже считаешь дни до того момента, как наконец избавишься от меня.

— А что, если я не хочу от тебя избавляться?

У меня перехватывает дыхание, я едва могу сглотнуть пересохшим горлом.

— Полагаю, поцелуй сильно ударил тебе в голову, — пытаюсь пошутить, чтобы разрядить напряжение между нами.

Атлас отталкивается от двери и приближается к ванне. Опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне, и кладёт руки на бортик ванны.

— Когда я поцеловал тебя в Баве, это было, чтобы избежать поимки. Когда ты поцеловала меня сегодня, это было, чтобы вывести меня из себя. В следующий раз, когда мы поцелуемся, это будет что-то значить.

— Если мы ещё раз поцелуемся, — вызывающе шепчу я.

Он улыбается, и это поджигает мою душу.

— Это всего лишь вопрос времени, прежде чем один из нас станет жертвой другого, принцесса.

От его взгляда у меня заныло внизу живота. На секунду мне хочется затащить его в воду, но навязчивые мысли улетучиваются, когда он встаёт.

— Кстати, стрэнлис, — бросает он небрежно, кидая мне озорной взгляд через плечо, направляясь к двери, — пузыри скрывают не всё.

Мои глаза расширяются, и я швыряю в него кусок мыла, но он ускользает от удара, проскальзывая за дверь, снова оставляя меня одну.

Демон.

Он раздражает меня и заводит одновременно. К счастью, он либо не заметил, что мои руки светились, когда ворвался, либо ему было настолько всё равно, что он не удосужился это прокомментировать. Мысль о том, что он застал меня за самоудовлетворением, представляя, как его рука между моих ног, заливает мои щёки краской. О, звёзды! А что, если бы он подождал ещё пару минут и застал бы меня, когда я…

Я отказываюсь заканчивать эту унизительную мысль.

Но действительно ли это унизительно? Что бы он сделал, если бы вошёл и понял, чем я занималась? Он бы смотрел? Он бы предложил сделать это сам?

У меня замирает сердце, и желание ощутить его пальцы внутри себя сбивает мои мысли с толку.

Нет. Я не могу об этом думать.

Сейчас уже поздно, я устала, возбуждена и определённо раздражена. Мне нужно одеться и лечь спать.

Выбравшись из воды, я быстро вытираюсь, расчёсываю волосы и надеваю удобную майку и шорты, прежде чем выскользнуть из ванной и уставиться на дверь спальни Атласа. Я должна просто пройти к лестнице и спуститься на этаж ниже, в свою комнату. Назовите это упрямством, но я не могу оставить его самодовольные замечания без ответа. Я понимаю, что больше не хочу спать. Вместо этого я хочу сражаться.

Не давая себе времени подумать, я врываюсь в его комнату, указывая на него обвиняющим пальцем, но гневные слова застревают у меня в горле, когда я вижу, как он сидит на краю кровати, скрестив руки на груди. Он устроился прямо перед дверью, как будто ожидал, что я ворвусь.

— Ненавижу тебя, — шиплю я.

В его зелёных глазах вспыхивает веселье.

— Правда?

— Я ненавижу твою ухмылку. Ненавижу твои самодовольные комментарии. Ненавижу, когда твои заигрывания выводят меня из себя. И особенно ненавижу то, как ты словно бы видишь меня насквозь.

— Это всё?

— Нет, — я сжимаю руки в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Он вскидывает одну бровь и поднимается на ноги. Подходя ко мне, проводит рукой по растрёпанным волосам и встаёт в дверном проёме, заполняя его своей внушительной фигурой, ухватившись за косяк с обеих сторон.

— Скажи мне, принцесса, что ещё ты ненавидишь во мне?

Поднимаю голову, наши лица всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Моё дыхание сбито, и я не могу понять, от ярости это или от неоспоримого влечения.

— Ненавижу, что на самом деле не ненавижу тебя, — тихо говорю я. — Было бы гораздо проще, если бы ненавидела.

— Простота, кажется, нам не к лицу, — он склоняет голову ближе и шепчет: — Почему ты на самом деле здесь?

— Думаю, ты и так знаешь.

— Мне нужно услышать это.

— Поцелуй меня, — требую я с неожиданной жадностью. — Поцелуй меня так, чтобы это что-то значило.

На долю секунды он колеблется, и воздух будто вырывает из комнаты. Но потом его руки обхватывают мой подбородок, а губы жадно вдавливаются в мои. Его ладони скользят вниз по моим рукам, талии, бёдрам и, обхватив под ягодицы, он поднимает меня. Я обвиваю его талию ногами и запускаю ногти в его волосы. Я хотела поиграть с его волосами неделями, и вот теперь могу наконец делать с ним всё, что хочу.