Бандит. Цена любви (СИ)

Глава 29 Настольные игры

— Поставлю чайник, — Михалыч поводит пальцами по своим усам и уходит на кухню.

Борис сканирует меня своим суровым взглядом недолго и хмуро. Я отвечаю ему тем же. Оба молчим, оба мокрые. Он замечает на моей рубашке пятна крови, ставит сумку на пол и подходит ко мне, тоже обогнув ковер.

— Это Кир сделал? — нагибается, по хозяйски задирает мне рубашку, но, впрочем, аккуратно.

— Не совсем. Просто швы разошлись, — я отступаю на шаг, возвращая рубашку обратно.

— У нас есть чем зашить.

— Здесь? — удивляюсь.

— В больницу нельзя.

— Почему нельзя? Что вообще происходит? Мне надо позвонить подруге, она будет волноваться, верните мне телефон.

Борис смотрит на меня с высоты своего роста, задумчиво буравит меня хмурым взглядом, не отвечает.

— Вот, это тебе, переодеться. Ванная на верху, снимай рубашку и повязки, там же мой кабинет, будь там, я приду, посмотрим, что там с твоими швами, — он отходит, берет сумку и ставит ее передо мной, после чего уходит на кухню к Михалычу.

Меня, как обычно, просто ставят перед фактом, но я уже не хочу спорить, да и было бы сейчас с чем спорить.

И вообще какой смысл? Я так устала…

И пока что меня здесь не убивают, не насилуют, а даже наоборот, заботятся. Будет глупо дергаться.

Просто, молча, подхожу к сумке, беру ее и по лестнице отправляюсь наверх. Комнат здесь несколько. Путем открывания всех дверей и заглядывания внутрь, нахожу ванну и кабинет, но первым делом иду в ванну. Здесь обычная такая ванная, не вычурная.

Стягиваю юбку и скидываю несчастные балетки, а вот с остальным труднее. Приходится забраться в ванну в рубашке и отмачивать все это засохшее дело.

В конце концов, отлепив от себя все повязки и испорченную рубашку, я понимаю, что да, швы разошлись, но не все. Я быстро моюсь, смывая с себя весь этот длинный непростой день и согреваясь.

В сумке я нахожу совершенно новую одежду, с бирками, да еще и брендовую. Свитер, брюки классические и обычные свободные домашние, рубашки в клетку, белые футболки в обтяжку и даже нижнее белье с носками, а еще зубную щетку, расческу и даже увлажняющий крем для лица какой-то невообразимой корейской фирмы. Где он все это успел достать⁈

Я одеваюсь в домашние свободные штаны бежевого цвета и рубашку в красно-белую клетку. Грязную одежду оставляю в ванной, подозревая, что меня все равно не выпустят отсюда в ближайшее время.

Выхожу из теплой влажной ванной в коридор, иду в кабинет, который представляет собой большую комнату с русским бильярдом. У окна стоит рабочий стол с ноутбуком, у него дорогущее даже на вид кожаное кресло и узкий высокий стеллаж, половина полок которого закрыты дверцами. У одной стены слева притулился диван с журнальными столиком рядом, у другой — справа — стеллаж с книгами во всю стену.

Я ставлю сумку у дивана и отхожу к стеллажу как раз тогда, когда в кабинет входит без стука Борис. У него в руках здоровый пластиковый контейнер, сквозь прозрачные стенки которого я вижу содержимое и понимаю — аптечка. Он щелкает выключателем и над столом русского бильярда зажигается свет.

— Любишь настольные игры?

— Извините, не поняла.

Я оторопело смотрю как Борис приближается к столу и ставит на него контейнер.

— Вопрос простой.

— Л-люблю.

— Отлично. Садись на стол, — он разворачивается ко мне и хлопает ладонью по зеленому сукну.

А мне показалось, будто хлопнул по моим и без того натянутым нервам. Сердце ускоряет бег, внутри меня зарождается какой-то странный жар, что тугим пульсирующим шаром застревает в солнечном сплетении.

— Может я лучше в больницу?

Борис прищурился, цокнул языком, мотнув головой.

— Опять вопросы, Софья. Что ж ты такая инициативная, женщина? — я только жму плечами и неосознанно морщусь от боли в руке от этого движения. — Давай на стол, говорю. Повторять не буду.

Я моргнула и в нерешительности подошла к столу. Ну и как мне на него взбираться?

— Извините, я не понимаю. Прямо так?

Внезапно Борис крепко обхватывает меня за талию и, я не успеваю даже опомниться, как оказываюсь сидящей на столе.

Ойкаю тихо.

Борис по хозяйски разводит мне ноги, чтоб не мешали, приближается близко-близко и уверенно начинает расстегивать пуговицы рубашки снизу вверх одну за одной, сосредоточенно глядя только на них.

Я хватаю его за руки, останавливая. Я же без бюстгальтера!

— Вы чего⁈

— Руки в стороны, — он поднимает глаза к моему лицу.

— У меня под рубашкой ничего нет.

— Не правда. Все у тебя там есть. Размера третьего, если не ошибаюсь. Руки, — я чувствую, как щеки заливает румянец.

— Не буду я перед вами раздеваться, — все же решаюсь на спор, в попытке отстоять последнюю честь.

— А кто тебя просил это делать? — неожиданно снисходительно улыбается этот гад и расстегивает еще одну пуговицу. — Еще вопросы, сомнения, предложения будут? Или ты перестанешь мешать своим никому не нужным стеснением и дашь оказать тебе медпомощь? — он убирает улыбку и смотрит на меня долгим прожигающим взглядом. Я поспешно подчиняюсь. — Молодец. Не будешь мешать и быстро закончим.

— У вас есть медицинское образование? — Борис закрывает глаза и как-то обреченно, медленно и вдумчиво вдыхает и столь же медленно выдыхает.

Я как завороженная слежу за его крепкой вздымающейся грудью, обтянутой светло-бирюзовой привычной уже рубашкой-поло. Подтяжки врезаются в его жесткие плечи, и даже ткань не может скрыть его стальных мышц. В вырезе я вижу четко очерченные ключицы и крепкую шею… Я подавляю в себе иррациональное желание дотронуться до него.

— Я поняла. Без вопросов.

— Верно. Умница, — он расстегивает еще одну пуговицу, оставляя на месте две, что позволяют скрыть мою грудь, и распахивает полы рубашки в стороны. Смотрит молча на мой живот, стиснув челюсти, а я смотрю на Бориса. Живот я уже видела. Три шва разошлось, от удара Кира наливается синяк, ничего нового там не появилось с момента моего мытья в ванной.

— Это дело рук Кирилла? — как-то сдержанно спрашивает Борис.

— Разошедшиеся швы и синяк — да. А порезы — это я сама постаралась.

Борис кидает на меня взгляд исподлобья.

— Так, ладно. Сиди смирно, не дергайся, я обезбол вколю.

— Хорошо. Поговорить в процессе мы можем?

— Нет, ты все-таки непрошибаемая женщина.

— Но мне надо знать!

— Что тебе надо знать?

— Все.

Борис ухмыляется, доставая ампулу, шприц, вату и спирт из аптечки.

— Много хочешь.

— Да, а еще я много говорю, я помню.

— Молодец.

— Так вы мне расскажете, что происходит? И мне надо позвонить! Диана будет волноваться и может позвонить в полицию! А вам же не нужны с ней проблемы, верно?

Он не отвечает, продолжая свое дело. Протирает кожу вокруг раны спиртом и очень аккуратно — я бы даже сказала с нежностью — сам порез. Я даже дыхание затаиваю. Не ожидала такого трепетного к себе отношения.

Я все жду, с готовностью осматриваясь ему в глаза, но вместо ответа получаю укол в живот, вздрагиваю и выпускаю сквозь зубы воздух. Больно!

— Тихо-тихо, сейчас пройдет, — участливо и даже как-то ласкового произнес Борис. И его низкий голос неожиданно нашел отклик где-то глубоко внутри меня. Я удивленно уставилась на него, замерев.

— Это меньшая из моих проблем, так что потерплю, — устало бормочу, опустив глаза. Хотелось сказать это куда злее, но вся моя злость неожиданно куда-то улетучилась, когда я услышала его тон сейчас. К тому же после такой заботы грубить — последнее дело. — Спасибо, — добавляю. Я понимаю, что если б не он, у меня не было бы всех этих проблем. Но в то же время, понимаю, что если б не он, возможно их было бы даже больше.

То, что отец занял деньги у бандитов, а потом проигрался, уже состоявшийся факт. И если бы он занял только у Кира, и Борис остался бы в стороне, я все равно оказалась бы втянута в эту историю. И уже никто бы мне не помог.

Кир, совершенно лишенный сочувствия и принципов, не стал бы со мной цацкаться. А вот Борис… Мне повезло. Просто повезло, что он оказался куда принципиальнее и лучше своего братца. И он, совершенно не заинтересованный во мне, все равно возится со мной. Я поняла это только сейчас, сидя перед ним с разведенными ногами и голым животом под светом яркой лампы.

Осознав это, чувствую, как между ног собирается напряжение и жар. Вот черт…

— Пожалуйста, — глядя на меня задумчиво, кивает. А потом сосредотачивается на деле. Пинцетом достает порванные нити швов, обрабатывает, зашивает обратно. Мне не больно, я просто чувствую как неприятно тянет бесчувственную кожу.

Склонившись надо мной, он сосредоточенно делал свое дело.

— Можно вопрос? — тихо спрашиваю.

— Можно, — не поднимаясь, отвечает Борис.

— Вы не первый раз это делаете?

— Что именно? Конкретнее.

— Зашиваете.

— Не первый, — он выпрямляется, заклеив мне живот бинтом и пластырем. — Давай, что там на руке.

— Отвернитесь, пожалуйста, — Борис выгибает бровь и закрывает глаза. Ладно, хотя бы так. Я поспешно вытягиваю руку из рукава и высовываю ее через горло, предварительно расстегнув одну пуговицу сверху и застегнув те, что снизу. — Все.

Борис открывает глаза и вглядывается в меня. Я вижу, как его взгляд ползет от моего лица к шее, по ключицам, прикрытой груди и только потом скользит к порезу на руке.

— Вот стоило оно того? — неожиданно спрашивает он, не двигаясь и не предпринимая никаких других действий.

— Смотря, что вы имеете в виду. Мой побег? Да, стоило, — я не разрываю зрительного контакта, уверенная в своих словах.

— И почему ты так в этом уверена?

— Хотя бы потому, что вы со мной стали говорить.

Тишина вновь опускается на нас, я слышу гудение лампы, которое словно становится все громче, пока Борис неожиданно не фыркает.

— Туше.

Он улыбается той самой улыбкой, от которой у меня на сердце теплеет. И это тепло опускается в низ живота, да там и остается, смешиваясь с уже появившимся напряжением.

Черт, черт, черт! Да я же хочу его…

Я замолкаю, ошарашенная собственными догадками. Нет, это не правильно… просто я очень напряжена. Последние дни сказались на моих нервах и организм сейчас просто реагирует на привлекательного мужчину.

Надо отвлечься!

Мы прекращаем говорить, потому что Борис принимается возиться с моей рукой, проделывая все то же самое, что и с животом. И уже через несколько минут, моя рука вновь замотана стерильным бинтом. Борис убирает все инструменты и медикаменты со стола в контейнер.

— Значит так, Софья, — Борис упирает руки в деревянные края стола, касаясь моих бедер своими запястьями. — С этой минуты ты живешь в этом доме, пока я не скажу другого.

— Но как же…

— Ничего из того, что ты себе напридумывала, не важно в данный момент.

— Как это не важно⁈ — я чувствую как грудь опаляет жаром возмущения.

— Ты останешься здесь. Кирилл не станет тебя здесь искать, он принципиально не лезет сюда. Ему в голову это не придет.

— Сюда — это к вашей матери?

— Какая ты доходчивая.

— Не сложно догадаться. И почему я должна соглашаться на все это?

— Ну, ты же хочешь жить?

— Я хочу не просто жить, а спокойно жить, — складываю руки на груди. Борис опускает глаза, проследив за этим жестом взглядом.

Боль пока не вернулась, обезбол еще работал.

— Тогда не страдай инициативной херней и будет тебе счастье.

— Какой херней? Конкретнее, — иронизирую, неосознанно его дразня. Я все еще боюсь его, но уже не так… Не так, как, например, Кирилла. Я просто знаю, что человек, что так трепетно обрабатывал мне раны, не сделает мне больно осознанно. Не тот, кто заботится о своей матери.

Он так и не отпустил руки. Стоит, облокотившись на стол по обе стороны от моих ног, смотрит темным взглядом. Сверху на нас падает свет длинной лампы, но зрачки у Бориса расширены, челюсти сжал. Он так напряжен, что мне кажется даже, что он не дышит.

Что он делает? Почему не шевелится? Почему так смотрит?