Бандит. Цена любви (СИ)

Глава 41 Дом

Не успеваю я прийти в себя, как начинаю чувствовать дикую боль в голове. Она просто разрывается. А еще меня подташнивает.

Если учесть, что перед тем, как потерять сознание, я видела ботинок Кира… Летящий в мою голову! То да, боль обоснована. И тошнота тоже.

Шея затекла, как и моя пятая точка. Как и все тело, в целом. Просто я не сразу это понимаю. Постепенно. Вот как сосредотачиваюсь, так и понимаю, что руки и ноги примотаны к стулу скотчем. Обычным таким, канцелярским.

Я оглядываюсь и не верю своим глазам.

Я… дома?

Моргаю, пытаюсь лучше понять, кажется мне или нет.

Нет, не кажется.

Знакомые стены в светло-зеленых обоях. Просторная кухня, гостиная, лестница наверх…

На которой сидит Кирилл. А я напротив него, шагах в двух, привязанная к стулу.

У меня моментально заводится сердце, учащается дыхание, но в целом я стараюсь выглядеть хладнокровной. Только мое пыхтение в тишине дома слышно слишком хорошо. И вряд ли его можно отнести к состоянию «хладнокровия».

Кир сидит в конце лестницы, уперся локтями в колени и зависает в телефоне. Волосы растрепанны, челка острыми сосульками свисает на лоб. Не вижу его глаз. А вид его в целом уже не такой лощеный как был. Пиджака нет, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, туфли не блестят…

— Доброе утро, — спокойно произносит Кирилл, не отрываясь от телефона.

Я оборачиваюсь, смотрю в окно. Там темно. Вряд ли сейчас утро…

— Ты как всегда не разговорчива, да? Невежливая… Кто ж тебя такую воспитал, а?

Я снова смотрю на Кирилла. Он поднял на меня взгляд. Какой-то он… измученный немного, что ли. Пытаюсь понять его настроение и никак мне это не удается. Он вроде по-другому раньше себя вел. А сейчас он какой-то спокойный… слишком.

И меня это пугает.

Это непривычно.

Надо подыгрывать! Тянуть время, пока Боря меня не найдет…

Именно сейчас я особо остро чувствую его нехватку, когда он так нужен. Он бы не допустил такого. Он бы защитил.

— Здравствуй, — выдавливаю все-таки из себя.

— Привет-привет, — кивает и снова утыкается в телефон. — Ты не ответила.

— На что?

Я очень стараюсь, чтобы мой голос не дрожал.

— Кто тебя воспитывал? Мама или папа?

— Они оба…

— Не, так не бывает, — тянет со смешком. — Всегда кто-то доминирует.

— Мама, — шепчу.

— Мама, — повторяет задумчиво Кирилл. — Мама…

Я понимаю, что Кирилл сейчас примерно чувствует… Если он винит сейчас себя в смерти Розы Викторовны, то ему очень не просто. Это же колоссальный стресс!

Она вот мне матерью не была. Да я ее и не знала почти. И то… Я бы очень хотела, чтобы у меня память отшибло. Чтобы мозг перестал прокручивать в голове звуки выстрелов, как заезженную испорченную пластинку…

— Ты ее очень любил?

Он снова поднимает на меня взгляд. Смотрит легко, как будто мы сидим на лавочке. Двое незнакомцев встретились и болтают.

— Любил…? Хм… — он не отвечает. Снова отворачивается. Утыкается в телефон. — А ты свою любила?

— Очень.

— Правда? Чем она занималась? Кем была?

— Бухгалтер.

— Серьезно? Вот это да. Прям хорошим была?

— Да.

Мне этот разговор напоминает какой-то сюр. Я не понимаю, чего ожидать от Кира! Чего он добивается этим своим интересом и, казалось бы, искренним тоном?

— А моя ничем подобным не занималась. Так, обычные будни светской львицы. Туда походит, сюда… Салоны, путешествия. Фондом благотворительным занималась. Для сирот. Представляешь?

— Круто. Она молодец…

— Да… — он усмехается и тут же отворачивается. — Ей отец подарил на годовщину.

— Здорово. Должно быть они любили друг друга?

— Наверно. Не знаю. Не помню. Я маленький был, когда он умер, — Кирилл отрывается от телефона, смотрит в потолок. — Я тогда не знал, что такое брак и отношения мужчины и женщины. Для меня отец был крупной фигурой. Я восхищался им… Он у меня был… ух! — он потрясает кулаком в воздухе, голос возбужденно дрожит.

— Да?

— Да! Прям вообще! Сильный, высокий. Знаешь, что бы не происходило у него в делах и работе, он прям был батей с большой буквы, — улыбается Кирилл. — Знаешь, я когда в первый класс пошел, он до самой смерти своей меня туда сам отвозил. Недельку всего, но что это была за неделя! Прям шикарная! С водителем, конечно, но ездил со мной. И потом на плечах относил прямо до дверей. Представляешь? Мне так все завидовали. Не только в классе. В школе.

Я улыбаюсь, моргаю глазами, к горлу подступают слезы. Во мне смешались все чувства. Страх, зависть Кириллу, отчаянье, понимание… Все. Но я продолжаю улыбаться.

— Здорово.

— А училки в школе как за ним бегали? Ха! Моя классуха, Ирина Витальевна, так влюблена была в него! Что ты! Все пыталась внимание привлечь… Через меня, конечно.

— Неужели? И как…

— Да как? Обломалась бабенка. Мать он любил.

— Это очень здорово!

— Да… — он улыбается, снова смотрит в телефон. Разглядывает довольный что-то там у себя на экране. Затихает.

— Это классно иметь такого отца. Особенно на фоне моего… ну, ты понимаешь.

— Да, ах-ха-ха! Да! Прям в точку!

Смеюсь вместе с ним. Надеюсь, чтоб только мой смех был не сильно истеричным, и был хотя бы в половину столь же искренним, как и у Кирилла сейчас.

— А что с ним стало?

Кирилл постепенно перестает смеяться, снова утыкается в телефон. Потом он привстает с лестницы и поворачивает телефон экраном ко мне. Показывает какое-то фото.

— Смотри.

Я вглядываюсь.

Там я вижу шикарную женщину с длинным черными как смоль волосами. Фото старое, скорее всего отсканированное. Она стоит в обнимку с не менее шикарным мужчиной. Он похож на Бориса… Они стоят на террасе какого-то дорогущего особняка. Их сфотографировали в удачный момент, когда они смеялись…

— Вот такие они были. Кайф, да? Обалденные просто.

— Да, очень красивые. Ты похож на маму…

— Нда… Похож, — он скисает, садится обратно на лестницу. — Так не должно быть… Все было хорошо. Я все делал для нее… Просто хотел, чтоб она мной гордилась. Чтоб заметила. Чтоб любила… Чтоб знала, что я такой же сильный, как отец.

— Она это знала.

— Правда? Ты думаешь?

— Конечно. Она любила тебя.

— Угу, — он кивает, смотрит в телефон. — Нет, знаешь, ты не галлеристка.

— Галлеристка?

— Ага. Вовсе не она.

— Не понимаю… — я хмурюсь. Он перескакивает с темы на тему. Я не понимаю, что творится в его голове сейчас. Будто он ведет диалог с кем-то еще…

— Ты психолог, — он поднимает холодный взгляд, кинув мне короткую едкую усмешку. Кажется, я перешла границу какую-то…

— Извини, — я сглатываю. А он снова смеется, отмахивается рукой. Снова замирает над телефоном.

Наступает тишина, в которой Кирилл даже не шевелится. И я боюсь шевелиться.

Он встает, делает шаг ко мне. Я невольно вжимаюсь в спинку стула.

Кирилл подходит, присаживается прямо напротив меня, на корточки.

— Ты спросила про отца, что с ним стало.

Едва киваю.

— Да, я помню. Не думай, что я, такой негодник, забыл, — Кир сдержанно улыбается. Голос его тихий, вкрадчивый. Он нежно убирает пряди волос с моих щек. Потом достает из-под стула скотч, резким движением отрывает кусок и довольно грубо заклеивает мне рот. Я вздрагиваю, не в силах, что либо сделать. Он снова замирает напротив меня, вглядывается мне в глаза.

— Что с ним стало… Эх, лапушка моя, Софи, Софья, Сонечка… Убили его. Равнодушно, расчетливо, подло. И знаешь, при такой-то его работе… Кажется, смерть — вовсе не удивительное явление. Гангстер, бандит, рекетир… Чему удивляться? — он говорит быстро, глядя прямо мне в глаза. Его взгляд лихорадочный, блестящий. — Но убила его вовсе не его работа, представляешь? Это сделала моя мать. Мать моя. Родная. Та, что якобы любила его. А он ее. Я был маленький. Она думала, что я ничего не видел. Или не запомнил. Или не понял. Но она догадывалась… Наверно, на подсознательном каком-то уровне… — он едва не сорвался на шепот. — Его убила она. Расчетливая сука. Которой мой отец доверился. Он ее защищал. Любил. Давал ей все, что только она захотела. А она… Я так боялся, что она и меня убьет. Понимаешь? Я был вынужден жить рядом с этой тварью… Я же пытался рассказать все Боре. А он не верил. Говорил, что я впечатлительный. Маленький мальчик с богатой и больной фантазией… А папа… А у папы просто сердце больное… так бывает… Маленький мальчик все рассказывал, рассказывал, а ему никто не верил. И Боря… Он же продолжил заботиться о матери, понимаешь? Они все заодно. Против меня. Мне не оставалось ничего, кроме как выживать рядом с ней. Она должна была знать, что я полезен. Я хотел, чтобы она полюбила меня по настоящему. Чтобы не тронула меня… Понимаешь? — он едва улыбнулся, поднимаясь.

Резко склонился к моему лицо и вдруг заорал.

— Так что все свои попытки донести до меня, что эта тварь меня любила, можешь засунуть себе в задницу, поняла меня⁈ Ты! Сука такая же! Все бабы одинаковые! Расчетливые твари! Блять! Поняла меня, ты⁈ Поняла⁈ — он схватил меня за голову и тут же отбил от себя оплеухой.

Меня прошибло страхом и болью. Сердце чуть не лопнуло от ужаса! Накатил жар, волна липких мурашек прошлась по спине. Ком в горле сдавил горло, слезы хлынули сами собой.

Кирилл прошелся туда-сюда передо мной. Снова склонился.

— Когда мать скрылась с наших глаз, я выдохнул. Думал, наконец-то! Только я и Борян. Кир и Лис. Два одиноких волка. Никаких продажных баб… Ага. Размечтался! Вот она! Нарисовалась! Хрен сотрешь.

Меня трясет, дышать заложенным носом тяжело, но я упорно смотрю на этого безумца.

— Ты все испортила, понимаешь? Все. Кончился Боря с твоим появлением. Но ничего. Я все поправлю. Он мне еще спасибо скажет. Со временем, конечно. Когда выйдет.

Что? Что он имеет в виду? Что он с ним сделал⁈

Я так хочу заорать, спросить его! Но он заклеил мне рот. Урод!

У меня в груди все горит. От страха, от безумного возмущения, от чувства несправедливости и отчаянья… Кажется, сейчас солнечное сплетение сгорит до тла!

— Ладно, — он проводит рукой по волосам, успокаивая сам себя. — Ладно. Мне уже надо идти. Но у меня для тебя есть подарок. Так сказать, в последний путь.

Я моргаю. Дыханье сбивается.

Что значит…

Что значит «в последний путь»⁈

Не успеваю понять.

Кирилл что-то жмет в телефоне и сует его мне под нос. Это…

Это… о, Боже…

— Поздравляю, ты свободна.