Бар «Сломанный компас»

Глава 14: Дом

^Лея

Я проснулась от ощущения чьей-то ладошки на своей щеке.

— Лея, — шептала Лив, склонившись надо мной. — Папа уже на кухне. Он переживает. Сильно.

Я кивнула, быстро выскользнула из-под одеяла и накинула его фланелевую рубашку, которая ещё пахла им — деревом, кожей, ночью.

На кухне Роман стоял у кофеварки. Его пальцы дрожали, кружка чуть звякнула о столешницу. Он выглядел… тише. И опаснее одновременно.

— Доброе, — сказала я, подойдя и касаясь его плеча.

Он не сразу ответил. Только обернулся, глядя сквозь меня.

— Доброе, — выдохнул. — Лив поела?

— Угу. Я прослежу, чтобы она собралась спокойно.

Он кивнул, сделал глоток и выдохнул через нос.

— Я… боюсь, Лея. Если я её потеряю — всё. Я не… — голос у него задрожал, — …я не выдержу.

Я подошла ближе, встала на цыпочки и прижалась к его груди. Он обнял меня резко, жадно, как будто боялся, что я исчезну.

— Мы с тобой. Всей деревней. Слышишь? Ты не один.

Он молчал, но я чувствовала, как сильнее сжались его руки.

Чуть позже

Мы выехали втроём. Лив сидела сзади, одетая в своё лучшее платье. В руках она держала маленького плюшевого осьминога — подарок от Дилана на удачу.

— Пап, — вдруг сказала она, — а судья добрый?

— Не знаю, зайка. Но я знаю, что ты будешь храброй.

— А Лея будет с нами?

— Конечно, — ответила я, оборачиваясь. — Всегда.

Роман посмотрел на меня, и в его взгляде было столько боли и веры, что я почти не выдержала.

У здания суда

Мы не ожидали увидеть такое.

Толпа. Настоящая толпа.

С плакатами, с выпечкой, с кофе в термосах.

Грета махала издалека. Крис держал в руках табличку: “Вероника? Не сегодня, Сатана.”

Кэсс, Лайла, Мэг, даже миссис Мейсон — строгая, холодная, но с надписью на кофте “Семья — это те, кто остаются.”

Роман стоял, как вкопанный.

— Ты это видишь? — прошептал он.

Я сжала его руку.

— Хейвенридж. Семья. Твоя.

^Роман

Я ненавидел это здание. Белые стены, пахнущие дезинфекцией и чужими историями, где решается судьба тех, кто просто хочет быть семьёй.

Судья была невысокой женщиной с тонкими очками и взглядом, в котором читалось: «Я всё вижу. Даже то, что вы не скажете.»

Вероника сидела через зал, в платье, которое кричало «жертва». Я знал этот взгляд. Она была идеальной актрисой. Я тоже умел притворяться. До Леи.

— Роман Харпер, — начала судья, — вы подали встречное заявление об установлении полной опеки и лишении родительских прав госпожи Вероники Кроуфорд?

— Да, Ваша честь, — ответил я твёрдо.

— Госпожа Кроуфорд, вы просите не только восстановить опеку, но и взыскание алиментов?

Вероника опустила глаза.

— Я… Я просто хочу быть в жизни своей дочери. Я мать. Он не даёт мне ни шанса…

Я почувствовал, как Лея сжала моё плечо. Она сидела позади, но была ближе, чем кто бы то ни было.

— Господин Харпер, суду важно понять: почему вы настаиваете на полной опеке?

Я встал. Вдох.

— Потому что я — единственный родитель, которого Лив знает и любит. Потому что эта женщина появилась, когда Лив уже шла в третий класс. Потому что я был там, когда у неё поднялась температура до сорока. Когда она разбила коленку. Когда плакала из-за потерянной игрушки. Потому что она боится её.

Вероника фыркнула.

— Это ложь. Он настроил ребёнка против меня!

— Я не настраивал, — спокойно ответил я. — Она тебя не знает. А когда пытается — ты играешь роль. И не очень хорошо, кстати.

Судья подняла бровь, но не перебила.

— А когда вы в последний раз видели свою дочь до недавнего приезда?

Молчание. Тяжёлое, липкое.

— Шесть лет назад, — тихо сказала она. — Но я…

— Спасибо. Этого достаточно.

Дальше выступали другие.

Грета вышла первой. В костюме, с пирогом в руках.

— У нас в городе есть традиция — «Пирог перемирия». Но в этом случае, Ваша честь, у нас скорее «Пирог поддержки». Я бабушка всей улицы. И знаю одно: Роман — лучший отец, которого я видела. А Лив — счастливая, уверенная девочка. Потому что у неё есть он. А теперь и Лея. Роман каждую неделю заходил ко мне когда Лив было только годик. Мужчина который воевал годами умолял его научить успокаивать ребёнка.

Потом

Лайла, Кэсс, даже Мэг которая час плакала не знаю что будет говорить. И Эрик, который, несмотря на угрозу увольнения за то, что он вообще покинул пост, встал и сказал:

— Я полицейский. И я бы доверил Роману свою семью. Потому что он её не бросит. В отличие от…

— Это всё на сегодня, — тихо сказала судья. — Решение будет на следующем слушании. Но я благодарю всех за участие.

После заседания

Лив выскочила из зала и бросилась ко мне.

— Ты хорошо говорил, папа, — прошептала она. — И тётя Лея тоже плакала.

Я обнял её, и впервые за долгое время мне захотелось просто сесть и дышать.

Мы вышли к толпе. Аплодисменты. Слёзы. Объятия. Кто-то принёс кофе, кто-то — кекс. Лея стояла рядом, не говоря ни слова. Только смотрела.

— Я горжусь тобой, — прошептала она.

Я не ответил. Только притянул её к себе и прижал лоб к её виску.

Мир всё ещё был хаосом, но вот она. Мой якорь. Моя семья.

^Лея

На следующем слушание зал был полон. Как и в прошлый раз, почти весь Хейвенридж пришёл, чтобы поддержать Романа. Я сидела рядом с ним, наши пальцы едва касались, но он держался, будто из последних сил. Лив рядом с Гретой — она улыбнулась мне издалека, а я выдохнула. Пусть хоть она чувствует себя в безопасности.

Судья вошёл, все встали. Второе слушание началось.

Адвокат Вероники поднялся первым.

— Уважаемый суд, сегодня мы представим неоспоримые факты, касающиеся ментального и эмоционального состояния мистера Романа Харпера после его службы в армии.

Он говорил медленно, с расстановкой. Каждый его слог словно капал кислотой.

— Наши источники подтверждают, что он покинул армию после трагической гибели почти всего его батальона. Чрезвычайно тяжёлая психологическая травма. Мистер Харпер, хоть и герой, не смог справиться с последствиями.

Я видела, как Роман сжал кулаки. Его челюсть двигалась будто на автомате — сдерживал себя.

— Более того, — адвокат щёлкнул пальцами, и ассистент передал суду какие-то папки, — у нас есть доказательства домашнего насилия, которое пережила мисс Вероника Кроуфорд от рук мистера Харпера. Фото синяков. Медицинское заключение.

Он повернулся к залу.

— После его возвращения из армии начались вспышки агрессии, несдержанность. Ей пришлось бежать — ради безопасности своей дочери.

— Ложь, — прошипел Роман сквозь зубы.

— Тсс, — я легонько сжала его руку.

Он не мог. Он не должен был срываться. Не здесь.

Судья строго посмотрел на него.

— Мистер Харпер, вы сможете ответить, когда придёт ваша очередь. Прошу соблюдать порядок.

Роман опустил взгляд, будто давя в себе вулкан.

И тут встал Грейсон.

Огромный, в тёмной фланелевой рубашке, со скрещёнными руками.

— Простите, я не юрист, но я гражданин этого города. И этот человек рядом с вами — не чудовище. Это мужик, который встал на ноги, когда любой другой сломался бы. Он выстроил бар с нуля, и главное — он вырастил эту девочку сам, чёрт подери. Веронику не видели тут лет восемь, пока ей вдруг не понадобились деньги.

Народ аплодировал, а Вероника шипела.

Судья слегка кивнул.

— Запишем как гражданское свидетельство.

Потом поднялась Грета.

— Я знаю Романа с тех пор, как он вернулся в Хейвенридж. И знаете, что я вижу каждый день? Отца, который сам покупает дочке шоколад на случаи “злых четверок”, даже не зная, зачем они нужны и почему ей так грустно получат 4. Мужчину который даёт всем девушкам в баре выходной когда у них начинаются месячные и раздаёт им грелки и шоколадки. Мужчину, который не смотрит на женщин свысока. Он ни разу не дал повода усомниться в своей человечности. А фотографии… — она вскинула брови. — Я могу сделать такие же в “Фотошопе”. За три минуты.

Я почувствовала у себя в груди тепло. Люди вставали один за другим. Кто-то кричал:

— Он оплатил школу моей сестры!

— Он дал работу моему сыну!

— Он всегда заботился о Лив!

Судья постучал молоточком, и наступила тишина.

Тогда я встала.

Сердце било в горле, но я знала, что не могу молчать.

— Я не была с Романом восемь-десять лет. Я знаю его меньше, чем многие в этом зале. Но я знаю одно: он не скрывает себя. Он не играет роль хорошего папы. Он просто им является.

Я посмотрела на Веронику, затем снова на судью.

— Он заботится о Лив. Он дышит ей. Это не мужчина, который причиняет боль. Это человек, который прошёл через ад, чтобы снова чувствовать себя живым.

В зале была мёртвая тишина.

Судья наконец заговорил:

— После ознакомления с представленными материалами, свидетельскими показаниями и аргументами обеих сторон, суд оставляет временное опекунство за мистером Харпером. Мы запрашиваем официальную экспертизу документов и медицинского заключения, а также психологическую оценку каждой из сторон.

Удар молотка. Слушание окончено.

Мы вышли на улицу. Холодно, но дышать стало легче. Лив подбежала к отцу и взяла его за руку.

— Ты злишься, пап?

Роман посмотрел на неё. Он был выжат.

— Нет, малышка. Просто больше никому не дам тебя забрать.

Я подошла ближе. Он посмотрел на меня.

Мы оба молчали. Но между нами — тишина, в которой было место любви. И вере.

Дом был тихим. После всего — шума, криков, эмоций в зале суда — тишина казалась почти нереальной. Даже Лив, обычно говорливая и неугомонная, сидела притихшая в кресле, укутанная в плед, с кружкой какао в руках. Она смотрела на огонь, как будто он мог ответить на её внутренние вопросы.

Я сидела рядом на полу, опершись спиной на диван. Роман стоял немного в стороне, у окна, пока не подошёл и не опустился рядом со мной, с лёгким стоном, будто наконец позволил себе усталость.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Я повернулась к нему.

— За что?

Он посмотрел на Лив.

— За то, что была там. Что не сбежала, когда всё стало сложно. Что держалась за меня, когда я сам себе не верил.

Я положила голову ему на плечо.

— Я и не думала убегать.

Он усмехнулся беззвучно, устало.

— Это… сегодня, когда они начали про армию. Про “травмы”. Часть из этого — правда. Я правда был на грани тогда. Правда… не спал ночами, слышал, как кричат мои ребята. Но я никогда не поднимал руку на Веронику. Никогда. Чёрт, я на себя тогда руку не поднимал — держался за Лив, как за спасательный круг.

Я дотронулась до его руки, осторожно.

— Я тебе верю. И Лив тоже.

Он посмотрел на меня, глаза усталые, но в них — нежность. И что-то хрупкое, неуверенное. Как будто он всё ещё не до конца верил, что заслуживает этого спокойствия.

— Она — всё, что у меня есть, — сказал он, почти шепотом. — И ты… ты вдруг стала чем-то важным. Я даже не понял, когда.

Сердце дрогнуло.

Я хотела ответить, но вдруг Лив перебралась ко мне на колени, зарывшись в плед с какао в руках.

— Можно я тут? — спросила она, и я улыбнулась.

— Конечно, малышка.

Роман вздохнул, улыбаясь.

— Она с тобой мягче, чем со мной.

— Потому что ты бурчун, — сказала я и получила лёгкий толчок плечом.

Мы втроём сидели, пока догорал огонь. Мир за окном мог рушиться, приходить в себя, строиться заново — но здесь, у камина, была наша крепость.

Дом снова утонул в тишине. Где-то вдалеке тиканье старых часов, потрескивание дерева в камине. Лив уже давно спала — сначала рядом с нами, потом Роман осторожно перенёс её наверх. Я слышала, как он прошёл обратно, его шаги были тяжёлыми и тихими.

Он нашёл меня на кухне. Я стояла у плиты, бессмысленно крутя ложку в кружке с чаем, который уже остыл.

Он не сказал ни слова, просто подошёл ближе и встал рядом. Так близко, что я чувствовала его тепло даже без прикосновений.

— Знаешь, — начал он хрипло, — мне никогда не было так страшно. Не на войне. Не в первый день, когда Вероника ушла, оставив Лив. Даже не тогда, когда я не знал, как воспитать дочь в одиночку.

Он замолчал на секунду.

— Сегодня, когда я услышал, как они называют меня монстром — это будто вырвало изнутри что-то… очень живое. То, что я прятал.

Я обернулась. Он смотрел в пустоту.

И мне захотелось подойти ближе, не из жалости — из понимания.

Я шагнула к нему и аккуратно положила руки ему на грудь.

— Ты не монстр, — прошептала я. — И ты не один.

Он опустил взгляд. Его ладони сомкнулись на моих.

— Иногда мне кажется, что ты — единственная, кто это видит.

— Потому что я смотрю на тебя, Ром. Не на шрамы, не на твои замкнутости. А на тебя. Настоящего.

Он резко вдохнул, будто эти слова были и спасением, и ударом.

А потом — медленно, как будто сам себе не верил — наклонился.

Наши лбы соприкоснулись. Его руки скользнули по моей талии.

— Я не знаю, как быть… нормальным. Я всё ещё учусь.

— А я всё ещё учусь не бояться чувствовать. Так что… мы квиты, — сказала я с тихой улыбкой.

Он усмехнулся, и на долю секунды — впервые за весь день — в его взгляде не было боли. Только тепло.

Он наклонился ближе, его губы почти коснулись моих, и… вдруг — тихий стук по полу сверху. Скрип кровати. Мы оба замираем, потом тихо хихикаем.

— Спит, говоришь? — шепчет он.

— Почти.

Мы стояли в этой кухне, окутанные ночной тишиной и чем-то очень настоящим. Почти-поцелуем. Почти-признанием. И огромным, тёплым “почти”, из которого однажды обязательно родится “настоящее”.

Поздняя ночь. Диван у камина

Мы сидели рядом на старом диване в гостиной. Я не помню, кто первый предложил остаться ещё немного, не расходиться. Возможно, никто. Это просто случилось. Как будто ни одно из нас не захотело нарушать хрупкое «сейчас».

Камин потрескивал, будто шептал что-то своё, личное. На коленях у меня лежал плед, а рядом — Роман. Рядом настолько, что наши плечи соприкасались. Мы не говорили. Это была та тишина, в которой легче дышать. Та, что лечит.

Он сидел, запрокинув голову на спинку дивана, и время от времени я чувствовала, как его рука касалась моей. Не специально. Просто… естественно. Будто так и должно быть.

— Ты не спишь? — спросил он спустя, наверное, целую вечность.

— А ты? — шепчу в ответ.

Он усмехнулся.

— Я боюсь, что если закрою глаза, это всё окажется сном.

— Тогда давай не спать. Просто быть. Вместе.

Он наклонился ближе. Его рука осторожно скользнула за мою спину, и вдруг я уже лежала, прижавшись к нему, укрытая пледом, спрятанная от мира. Он был таким тёплым, таким настоящим. Его сердце билось под моей щекой, и я слушала его, будто музыку, написанную только для меня.

— Так и должно быть, — прошептал он, почти не касаясь губами моей макушки. — Ты, я… Лив.

Я сжала его ладонь.

— Так и будет. Даже если всё идёт через боль. Мы пройдём.

Он не ответил — только обнял крепче.

И в эту ночь, под светом догорающего камина, в доме, наполненном прошлыми тенями и новыми надеждами, мы заснули. Вместе.

Сердце к сердцу. Без страха. Без масок.

Утро следующего дня.

— Паааап! — крик раздался где-то в прихожей. — Ты дома?!

Я резко открыла глаза. Первое, что почувствовала — тепло. Второе — тяжесть руки на талии. И только потом поняла, что лежу, уткнувшись носом в Романа. Мы до сих пор были на диване у камина, укрытые пледом, с его рукой, сжимающей мою даже во сне.

Он тоже начал просыпаться, тяжело выдохнув. Мы оба начали шевелиться, но — поздно.

— Я ВСЁ ВИДЕЛА!

Лив влетела в гостиную с выражением лица, которое идеально сочеталось бы с табличкой “Детектор смущения активирован”.

— Ммм… Привет, — пробормотал Роман, хрипло, всё ещё не отпуская меня. — Что ты именно видела?

— То, что вы спали вместе! Под ОДНИМ пледом! — она театрально зажала рот руками. — Я же ребёнок! У меня ещё неустойчивая психика!

Я рассмеялась. Настояще, по-настоящему. Лив скинула рюкзак у двери и важно заявила:

— Я не против, если что. Просто предупреждаю: если вы поцелуетесь, я УХОЖУ. На кухню. За хлопьями.

— Только на кухню? — хмыкнул Роман.

— Пока что, — гордо ответила она и скрылась.

Мы с Романом переглянулись. Его глаза были теплее, чем любой камин.

— Ну что, — он подтянул меня чуть ближе, пока в доме ещё стояла утренняя неразбериха, — теперь нас сдала наша собственная дочь.

— Месть за то, что ты заставляешь её есть брокколи.

— Наверное, — усмехнулся он и коснулся лбом моего.

Я закрыла глаза на секунду. Хотела запомнить всё: шум на кухне, запах кофе, мягкий свет утра, и его голос — спокойный, тёплый, рядом.

Дом.

Мы становились домом. Все вместе.