Бар «Сломанный компас»

Глава 5: Всё сложно, если ты — я

^Лея

Я только-только налила себе первую кружку кофе, когда в дверь постучали.

Три раза.

Уверенно.

Как будто за порогом не утро, а срочное дерьмо случилось.

Открываю.

— Привет, Лея, — сказала Лив, и мимо меня прошмыгнула в дом, будто родилась с ключом от него.

Она села за стол и посмотрела на меня так, как смотрят щенки в приюте.

— У папы утро “не еби мне мозги”. А я хочу какао.

Я зависла.

— Эм… ты… это… так обычно общаешься?

Лив пожала плечами и подперла щёку рукой.

— Когда он злой — да. Я просто повторяю.

Я поставила кружку на стол и присела напротив.

— Слушай, Лив. Скажу тебе важную вещь.

— Только не занудничай.

— Нет-нет. Просто. Не матерись.

— Почему?

— Потому что… звучит так, будто ты пережила три развода и служила на флоте.

Она захихикала.

— А если я буду говорить тихо?

— Только после восемнадцати. До этого — максимум “чёрт”.

— Ну блин.

— Вот, видишь! Уже лучше.

Я встала, достала хлеб, сварила какао, и пока всё это делала, Лив болтала.

О школе, про училку с усами, про то, как она «случайно» толкнула мальчика, который обозвал её тупой.

Я улыбалась, поддакивала, и чувствовала, как в этом доме впервые становится… уютно.

Но потом она замолчала.

И вдруг спросила:

— А у тебя есть мама?

Я вздохнула.

— Есть. Но… с ней мы не особо болтаем.

— Папа не любит, когда я спрашиваю про маму.

— А ты хочешь спросить?

— Немного. Но потом всё равно грустно.

— Тогда можно просто… не спешить. И говорить, когда не грустно.

Она кивнула, и в её глазах появилось то, чего я не ожидала.

Доверие.

Мы доели завтрак, и я уже почти забыла, что не планировала сегодня быть чьей-то импровизированной мамой, когда за дверью прозвучал стук. Тяжёлый. Чёткий. И знакомый.

Я открыла.

На пороге стоял Роман. Мрачный, как гроза.

— Ты уводишь мою дочь, не говоря ни слова? Серьёзно?

Я только начала открывать рот, но Лив уже закричала из кухни:

— Я сама пришла! Она сделала мне какао! И запретила материться!

Тишина.

Роман посмотрел на меня.

Я подняла бровь.

— Похоже, я всё же наношу положительное влияние. Хотите — обсудим за второй кружкой?

Он медленно выдохнул.

— Собирайся, Лив. Нам пора.

Она подошла ко мне, взяла тост в салфетке и прошептала:

— Прости. Он просто с утра… ну, ты поняла.

— Да поняла, малышка.

Роман на секунду задержался у двери.

— Спасибо… за завтрак.

Я пожала плечами.

— В следующий раз будет овсянка. Она ещё хуже, чем я.

Он скривился.

Ушёл.

А я стояла в прихожей с кружкой кофе, который уже остыл, и странным ощущением в груди.

Что-то начинало меняться.

И, чёрт подери, я не знала — к лучшему ли.

Я даже не успела допить кофе, как спустя пятнадцать минут в дверь влетела буря.

Не постучала.

Не позвонила.

Просто влетела.

В виде Романа. Опять. У них что в семье так принято?

— У тебя ебаный хрен знает какой час, и ты всё ещё не в курсе, что ребёнка не уводят без предупреждения?

— Ребёнок — не кошелёк, чтобы его “уводили”. Она сама пришла. На своих ногах. — Я резко поставила кружку в раковину.

— Ты могла мне сказать. Написать. Позвонить, блядь!

— А ты мог бы хоть раз не сорваться на дочь и не выгнать её за столом! Знаешь, что она сказала? Что у тебя утро “не еби мне мозги”!

— Не твоё дело, как у нас устроено.

— Как у вас? Ты вообще слышишь себя? Она — не твой солдат, Роман. Не обязанная выполнять команды. Она материться в 6 лет!

Он подошёл ближе. Очень близко.

— Ты ни черта не знаешь о нас. О ней. Обо мне.

— Ага, зато я вижу, как она к тебе боится лишний раз подойти. Как уходит, понурившись, как будто извиняется за то, что вообще проснулась.

Он на секунду замер. И я увидела в его глазах что-то опасное. Не злость — боль. Ту, что прячется под гневом, как гной под повязкой.

— Уходи. — Тихо. Жёстко. — Не лезь. Это не твоя жизнь. Не твоя семья.

— А вот хрен тебе. Может, пока и не моя. Но я уже ближе к ней, чем ты за всё утро.

Он молчал.

Мы стояли друг напротив друга, как две стихии: его гнев и моя злость.

И в этой тишине я вдруг сказала:

— Может, в следующий раз не взрывайся на неё, как будто она виновата, что осталась с тобой. Потому что ей уже некуда больше идти.

Он дёрнулся, как будто я ударила.

— Осторожней, Лея. Ты играешь с тем, чего не понимаешь.

— А ты слишком долго прячешься за этим.

— За чем?

— За грубостью. За “я такой, потому что жизнь побила”. Но новости, Роман — ты не один, кому досталось.

Я прошла мимо него и открыла дверь.

— Пожалуйста. Уходи. Пока я не сказала чего-то, о чём точно пожалею.

Он смотрел на меня пару секунд. Потом резко развернулся и вышел. Не хлопнул дверью — просто ушёл.

А я осталась стоять. И впервые за всё время в этом городе почувствовала, что меня трясёт.

Потому что он был не просто зол.

Он был сломан.

И я — тупая, сочувствующая идиотка — хотела его починить.

Я только успела закрыть за ним дверь, как в окно кухни постучали.

Ну как сказать. Прошло уже 3 часа.

Стучали два раза.

Медленно.

По-хозяйски.

Я выглянула — там стояла Грета, с корзинкой в руках и лицом, на котором было написано: я всё видела, детка.

— Открывай, — крикнула она. — У меня пирог. А у тебя драма.

— Он орёт громче, чем мой старый муж, когда ему на яйца чай пролили, — прокомментировала она, как только села за стол.

— У тебя был муж? — спросила я, пока резала пирог.

— Семь. И два любовника. Не отвлекайся.

Я поставила ей чашку чая.

— Так ты подслушивала?

— Девочка, это Хейвенридж. Тут даже деревья подслушивают. А у твоего милого “ах-ах-ветеран-одиночка” голос как у льва с мегафоном.

Я выдохнула. Села напротив.

— Он…

— Сломанный? — она подняла бровь. — Да, как IKEA-шка без инструкции. Но ты не обязана его чинить, Лея.

— А кто тогда? Там же девочка…

— Там девочка, которая увидела в тебе что-то, чего давно не получала. Заботу. Ласку. И тост с клубничным вареньем.

— Я не планировала всё это.

— Никто не планирует привязанности, милая. Они просто берут и случаются.

Я смотрела на неё, на её чуть кривую улыбку, на рубашку с заплаткой, на ожерелье с подвеской в виде кофейной чашки.

— Ты и правда ведьма?

— Пирогом умею лечить. Печеньем вызываю признания. А вчера Бартон с заправки рассказал мне, где прячет свою заначку от жены. Я — национальное достояние.

Я рассмеялась.

— Грета…

— Ммм?

— А Роман всегда был таким?

Она вздохнула.

— Нет. Раньше он был ещё хуже. Только потом на войне его подрихтовали. А потом женщина бросила ребёнка у него под дверью. И с тех пор он как будто не живёт, а просто выживает.

Тишина.

Мы жевали пирог.

С клубникой. Приторно-сладкий, как будто специально, чтобы компенсировать горечь этой главы. Интересно, а автор плачет? Или у неё тоже есть пирог?

— А ты, Лея? Ты точно собиралась сюда только на денёк?

Я глянула в окно.

Дом Романа. Тот самый.

Занавеска на втором этаже качнулась.

Будто он тоже смотрел.

— Нет. Похоже, я уже давно знала, что останусь.

Грета кивнула.

— Тогда привыкай. К пирогам, к сплетням, к людям, которые лезут в душу.

— Уже.

— И к мужчинам, которые слишком мрачные, чтобы признать, что они чувствуют.

Мы чокнулись чайными кружками.

И вдруг мне стало легче.

Чуть-чуть.

— Леееей, давай быстрее! Эти шоты сами себя не сделают! — Мэг накинулась на меня с подносом, полным лаймов и соли.

— Иду, госпожа хаоса! — крикнула я в ответ, ловко выдавливая сок в шейкер.

Сбоку Майло уже раскидывал стопки. Кэсс набирала лед в ведро. Кто-то из зала заказал «Пьяного единорога» — наш фирменный шот, от которого потом все либо поют, либо рыдают.

— Лея, — Крис наклоняется ко мне. — Ты выглядишь как человек, у которого был секс.

— Я выгляжу как человек, у которого был ор в лицо и пирог с бабушкой. Почти то же самое.

— Секс с пирогом? — Мэг подпрыгнула рядом. — Я в этом городе три года, и такого не пробовала.

Мы все рассмеялись, а потом Майло вставил:

— Ага, зато ты пробовала того байкера из соседнего города. Он же рычал, как микроволновка.

— ТЫ ОБ ЭТОМ НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ЗНАТЬ! — Мэг кинула в него кусок лайма, который он поймал зубами. Бля, этот бар реально цирк.

Шейкер дрожал в моих руках. Классика: две текилы, один гренадин, лайм, соль, и побольше сплетен.

— Ну давай, — протянула Кэсс. — Колись. Что за буря была у тебя сегодня утром? Грета пришла с выражением «кто тронет мою девочку — тот труп».

— Просто… — я закусила губу. — Роман решил, что я «увела» его дочь.

— Ох ты ж, блядь. — Мэг присвистнула. — Он тебя не пришиб?

— Почти. Но потом я его послала.

— ПРЯМ ПОСЛАЛА?

— Ну как бы… словами. Но да, послала. Слова были очень убедительные.

Все трое на секунду зависли.

— Я. Тебя. Обожаю. — Кэсс хлопнула меня по плечу. — Это надо отпраздновать.

— Я за! — Мэг уже доставала шоты. — За то, что ты дала отпор главному Грампи Мэну этого города!

Майло только фыркнул:

— Уверен, он в душе рад, что ты на него наорала.

— Почему?

— Потому что он любит сильных. Он сам весь из грубых кирпичей, его нужно либо разбивать, либо забирать в тёплую ванну.

— Ты так сказал, будто это романтический рецепт.

— Потому что это и есть романтика, девочки, — Мэг взмахнула шейкером. — Немного боли, немного грязи, и кто-то, кто целует тебя, пока ты кусаешься.

Мы замерли на секунду.

Потом заржали.

— За Романа. — сказала я, поднимая шот. — Чтобы в следующий раз не орал.

— За тебя. Чтобы продолжала сносить ему крышу.

— За нас. Потому что мы — бар, где даже шоты знают, что ты чувствовала.

Мы чокнулись. Выпили. И продолжили работать, как будто не было ни ссоры, ни боли.

Потому что в этом баре, между столиками, бутылками и жизнями — мы были своей маленькой family.

Я откинула голову назад, пытаясь отдышаться после пятого подноса заказов. Зал гудел, музыка — громче обычного, вечер пятницы был неумолим. Но мне нравилось. Даже когда устала — это было по-настоящему. Настоящая жизнь. Настоящие люди.

Кэсс смеялась с каким-то парнем у стойки, Мэг жарила кого-то взглядом у колонок, а я… я пыталась оттереть вино с платья. Один из пьяных клиентов разлил бокал, целясь в губы, но попал в меня.

— Эй, куколка, — донёсся голос у уха. Противный, тянущийся, как жвачка под партой. — У тебя ручки мягкие или я себе придумал?

Я обернулась.

Парень был из тех, кто думает, что пятый шот даёт право на всё. Красная футболка, дыхание, будто он ел бензин и запивал пивом.

— Придумал.

— А может, ты хочешь проверить мои руки?

— А может, ты хочешь облизать швабру в туалете?

Он рассмеялся. Точнее, попытался. И положил руку мне на талию.

Я отступила.

Он шагнул ближе.

И тогда —

Грохот.

Бар замер.

Рука с плеча исчезла.

Парень — тоже. Он уже прижимался спиной к стене, в нескольких сантиметрах от разбитого стула. Перед ним стоял Роман.

Без куртки. В чёрной футболке. С глазами, в которых было небо перед бурей.

— Ты что, блядь, не слышал? — тихо, но с таким напряжением, что воздух между нами стал тяжелее.

— Я… я просто…

— Ты к ней притронулся.

— Я ж…

— Повтори. Только попробуй.

Парень замолчал. Все вокруг — тоже. Только музыка всё ещё играла, как будто не замечая, что в центре зала — вулкан.

Я стояла, не двигаясь. Не потому что боялась. А потому что в этот момент поняла — Роман не просто мрачный. Он яростный. Он как волк, который не воет, а рвёт.

И я была его триггером.

— ВЫМЕТАЙСЯ. — сказал он.

Парень пошёл к выходу, оступаясь, не глядя ни на кого.

Роман посмотрел на меня. Его грудь вздымалась, руки были сжаты. Он сдерживался.

— Ты в порядке? — спросил он, хрипло.

— Да. Спасибо. — Я кивнула, не совсем понимая, что говорить. Грудь сжала странная смесь — страха, уважения и… чего-то другого.

— Скажи, если он ещё раз появится. Я разберусь. — И он пошёл к выходу, не дожидаясь ответа.

Тишина ещё держалась секунду. А потом Мэг прошептала:

— Девочка… ты вляпалась в проблемы с большой буквы Х.

Кэсс добавила:

— Но, мать твою, какие горячие проблемы.

И я, чёрт возьми, не могла с ними не согласиться.

Когда зал начал возвращаться к жизни, я быстро сняла фартук и пошла в подсобку. Мне нужно было всего пару минут. Просто вдохнуть. Просто переварить, что сейчас произошло.

Где-то позади снова заиграла музыка. Голоса. Смех. Жизнь пошла дальше. А у меня всё ещё в ушах било “Ты к ней притронулся”.

Я вытерла руки и вышла в коридор. Мэг подмигнула мне из-за стойки, а Крис шепнул, проходя мимо:

— Он всё это время глаз с тебя не сводил.

Я сделала вид, что не слышала. Телефон в руке мигал — сообщение от Греты.

“Ты в порядке, котёнок? У нас тут уже слухи пошли. Я за столиком 14. А если нужна та самая сковорода — у меня их три.”

Я невольно улыбнулась.

— Эй.

Я обернулась. Он.

Роман стоял в дверях черного входа. Свет бил ему в плечи, оставляя лицо в полутени.

Он выглядел… опасно спокойно.

— Ты идёшь домой пешком? — спросил он, и в голосе не было вопроса. Только констатация и глухая злость.

— Угу. Три улицы, не так уж и…

— Нет. Садись в машину.

— Роман…

— Лея. Не начинай. Уже ночь, ты одна, и ты только что едва не оказалась под чужими руками.

Я хотела что-то остроумное, дерзкое, но язык прилип к небу.

Он смотрел так, будто не простит себя, если я отвернусь.

— Хорошо. — выдохнула я. — Только не молчи всё время, ладно?

Он кивнул и повернулся к своей машине.

Внутри было темно. Тихо. Только старое радио иногда щёлкало, ловя обрывки музыки.

Он держал руль одной рукой. Вторая — на колене. Линия челюсти напряжена, как будто он сжимал зубы слишком долго.

— Ты часто так спасательничаешь? — спросила я, чтобы хоть как-то разрядить воздух.

— Когда вижу, как моих работников трогает пьяный придурок — да.

— Ты так за всех девушек злишься?

— Нет.

Пауза. Он смотрит на дорогу.

— Только за тебя.

Мурашки. Проклятые, нахальные мурашки.

Я опустила взгляд, потом, чтобы не поддаться тишине, ляпнула:

— Ты вообще умеешь улыбаться? Или ты родился сразу с этим выражением “я сейчас кому-то врежу”?

Он резко посмотрел на меня. И… уголок его губ дёрнулся.

— А ты всегда такая дерзкая?

— Только с теми, кто вызывает тревогу.

— Я?

Я пожала плечами.

— А кто же ещё?

Он ничего не ответил. Только довёз до дома, припарковался и выдохнул, наконец-то немного расслабившись.

— Я… спасибо. За всё.

— Просто… будь осторожнее. Этот город вроде тихий, но я знаю, что он может быть и другим.

— Хорошо, папа. — фыркнула я, открывая дверь.

Он ухмыльнулся. Настоящая. Улыбка. Романа.

— Спокойной ночи, Лея.

— Сладких снов, герой.

И я вышла, всё ещё ощущая на коже его взгляд, даже когда дверь захлопнулась.