Бар «Сломанный компас»

Глава 3: Семья

^Лея

Я просыпаюсь с ощущением, будто пропустила будильник, хотя, по факту… я его не ставила.

Солнце лупит сквозь щель в шторе прямо в глаз, а я валяюсь в кровати с простынёй, закрутившейся мне на шею, как будто хотела задушить за то, что я вчера съела бургер на ночь.

— Окей, — бормочу, отталкиваясь от матраса. — Новый день, новая я. Или хотя бы не такая мятая, как подушка.

На кухне — кофе в турке. Я, как бабка, делаю его по старинке, потому что кофемашина из соседней деревни ещё не доехала, да и… в этом есть что-то приятное. Бульканье, пар, аромат, будто я не в спешке, а в каком-то фильме, где героиня просыпается в городе, который изменит её жизнь.

Где-то смеётся сценарист.

Натягиваю джинсы, рубашку, хвост на макушке — прическа победителя. Спотыкаюсь у выхода, ловлю себя на перилах, вылетаю из дома… и вот тут он.

Стоит через дорогу.

С термосом, в наушниках, в чёрной футболке и серых спортивках, которые так сидят, что даже воздух рядом завистливо застыл.

Да. Это будет долгое утро.

— Доброе утро, — кидаю я, стараясь звучать непринуждённо, будто не пялилась на его руки последние пять секунд.

Он чуть кивает, вынимает один наушник.

— Бар открывается в пять.

Спасибо, Кэп. Вот уж не догадалась.

— Я просто… проверяю маршрут. Иду на разведку, — фыркаю, вскидываю брови. — Или ты теперь ставишь камеры и следишь, кто где ходит?

Он не улыбается. Но уголок губ дёрнулся. Или мне показалось.

— На кухне не блеванули вчера? Уже лучше, чем половина стажёров. Сегодня будет вся команда. Познакомится с сокамерниками не помогу.

И он поворачивается, уходит к себе в дом, а я стою, как идиотка, с полным ртом реплики, которую уже не успела ляпнуть.

— Да пошёл ты… обаятельный ты ублюдок, — шепчу я, разворачиваясь в сторону бара.

А ведь утро только началось.

Бар был симпатичнее, чем я ожидала когда Грета впервые заговорила о нём. Просторно, дерево, кирпич, светильники, будто свистнули из фильма про байкеров. И всё это — собственность мужчины, который даже кофе пьёт, как будто дерётся с жизнью.

— Ты новенькая? — раздаётся с порога голос, пропитанный сигаретами, сарказмом и вечным “мне всё пофиг”.

Кэсс.

Короткие тёмные волосы, пирсинг в носу, худи с принтом «I hate people».

Я сразу поняла: эта — в стае будет главной.

— Ага. Лея. Живая. Без аллергии на алкогольные пары. Пока.

— Супер. Только не вздумай улыбаться всем подряд. Один хрен, тут половина — женатые мудаки с ипотекой.

— Окей. Буду улыбаться только женатым без ипотеки, — парирую я, и вижу, как у неё дёргается уголок губ. Победа.

— Пойдём. Покажу, где что. И познакомлю с другими страдальцами.

Идём за стойку, где парень лет двадцати с наушниками наливает воду в стакан и смотрит в точку, будто в ней тайна вселенной.

— Это Майло. Не пугайся, он не глухой. Просто так делает вид, чтобы с ним не разговаривали.

Майло беззвучно машет мне рукой, не вытаскивая наушников. На его футболке надпись «Don't talk. Ever.».

— Очарование. Сплошные соцнавыки, — шепчу я.

— А вот и Крис! — зовёт Кэсс.

Из кухни выходит парень с волосами, собранными в пучок, и в футболке, на которой нарисован бургер в слезах.

— Ты — Лея? О, наконец-то! А то я уже начал думать, что меня решили оставить без новой жертвы.

— Ты, прости, кто по профессии? Повар или маньяк?

— В идеале — оба.

Он подмигивает, протягивая мне одноразовые перчатки.

— Поможешь на кухне — станешь моей новой любимицей. Не поможешь — всё равно станешь. Я неразборчив.

— Игнорируй его, — фыркает Кэсс. — У него гормоны вечно играют, как у подростка в TikTok.

Я смеюсь. Честно смеюсь.

Я не думала, что в первый же день почувствую себя частью чего-то.

Но они… будто приняли меня. Без пафоса, без допросов. Просто — “Ты тут? Значит, ты с нами”.

Вечер. Бар оживает. Кто-то пьёт виски, кто-то орёт над пивом, кто-то делает вид, что не следит за мной из тени стойки.

(Привет, Роман.)

Он появился минут двадцать назад. Просто сел у бара, что-то сверял в блокноте, а взгляд периодически скользил в мою сторону.

Я делаю вид, что не замечаю. На самом деле — счёт идёт уже на сорок семь раз. Да, я считаю. Нет, не осуждай.

— Он на тебя смотрит, как на рекламу кофе в аду, — говорит Кэсс, кивая в сторону Романа.

— Уточни: кофе с привкусом “иди к чёрту”.

— Ага. Но с красивым стаканчиком.

Я фыркаю, вытирая стойку, и в этот момент дверь открывается — и влетает она.

Маленькая копия Романа, только в розовом худи и с рюкзаком в виде акулы.

Волосы собраны в кривые хвостики, взгляд острый, как нож. И уверенность, как будто она пришла командовать всей округой.

— Эм… Привет, — говорю я. — Ты, случайно, не потерялась?

— А ты — та, которая вчера ляпнула, что папа вечно хмурый как дед?

Я замираю.

— Ты что, шпион?

Она пожимает плечами.

— Я просто слушаю. Иногда. Когда папа говорит про странных девочек.

Я чувствую, как на меня сзади прожигает взгляд сам папа.

— Лив, — звучит голос Романа.

Чуть хриплый, чуть предупреждающий.

— Мы так разговариваем?

Лив оборачивается.

— Я принесла термос. Ты забыл.

Пауза.

— А она прикольная.

И тянет мне руку.

— Я — Лив. Меня сложно не любить.

— Лея. Я… не спорю.

Жму её ладонь, а в груди тепло. Неловко, непривычно… и приятно.

— Папа сказал, ты, наверное, не останешься. Все тут редко остаются. Особенно те, кто делает странное лицо, когда видит мышей.

Блядь. Мышь. Она про мышь в кладовке.

— А я — сюрприз, — отвечаю, подмигивая. — Я остаюсь.

Лив улыбается.

Роман смотрит молча. Долго. Будто пытается меня прочитать, как статью без заголовка.

И я… выдерживаю взгляд.

— Я могу сидеть тут? — спрашивает Лив, усаживаясь на высокий барный стул и качая ногами. — Папа говорит, что мне нельзя пить пиво, пока мне не исполнится восемнадцать. Или двадцать один. Он не уверен.

— Хороший у тебя папа, — хмыкаю, наливая ей сок. — Прям строгий?

— Только с другими. Со мной — просто упрямый. Как кофе без сахара. Типа полезно, но противно.

Я ржу. В голос.

Лив смотрит на меня абсолютно серьёзно.

— Ты странная, но весёлая. Мне можно приходить сюда ещё?

— Тебе сюда вообще нельзя, Лив, — говорит Роман, подойдя сзади, и кладёт руку на спинку её стула.

Она задирает голову:

— Пап, у тебя работа. У меня каникулы. А у Леи прикольные истории. Win-win.

Он хмурится. Смотрит на меня.

— Ты ей рассказывала истории?

— Только одну. Про то, как я упала лицом в соус. Это не криминал.

— Зато зрелищно, — вставляет Лив.

— Лея, — говорит Роман, низко и спокойно. — Не поощряй это. Она уже третий день строит план побега из школы, потому что “у взрослых жизнь интереснее”.

— Ну… ложью это не назовёшь.

Лив смотрит на меня с выражением «видишь, я же говорила».

Роман вздыхает.

— Идём. Ты обещала быть дома к семи.

— Я была, но ты не был. Вот я и пришла сюда.

— Это шантаж?

— Это логика, — парирует она.

Он смотрит на неё. Потом на меня. И в его глазах — что-то почти тёплое… и сразу же убрано.

— Хорошо. Только не мешай.

Он достаёт блокнот и отходит, но прежде чем совсем уйти, говорит уже тише:

— Она к тебе привяжется. А потом ты уедешь.

Я встречаю его взгляд.

— Я не уезжаю.

Он будто бы хочет что-то сказать… но просто кивает. И уходит в сторону кухни.

Лив садится, пьёт сок и шепчет:

— Он в шоке. Я вижу.

Пауза.

— Ты ему нравишься.

— С чего ты взяла?

— Он слушает тебя. А папа почти никого не слушает. Даже меня.

Я сглатываю. Потому что это прозвучало слишком серьёзно. Для ребёнка.

Но она снова улыбается и тянется ко мне.

— Можно я позову тебя как-нибудь по-смешному? Лея — скучно.

— А ты что предлагаешь?

— Лимонка.

— Почему?

— Маленькая, вроде милая, но взрывается. Особенно на папу.

Пиздец. Походу, это любовь.

Дом. Тишина.

Я снимаю кеды, швыряю сумку на стул и падаю на диван, глядя в потолок.

Я жива.

После дня с кучей заказов, недосыпом, ребёнком-торнадо, Кэсс и её перманентным сарказмом, Майло с его «антиразговорами» и Романом, который смотрит, как будто я — вопрос, на который он не хочет знать ответ…

Я жива. И даже, чёрт возьми, улыбаюсь.

На кухне скрипит пол. Дом старый, но уютный.

Не тот уют, что в глянцевом каталоге, а такой, где стены дышат воспоминаниями, где письма лежат в ящиках, и где сквозняки приносят запах лаванды и старого дерева.

Здесь была бабушка.

И она, кажется, знала, что я приеду.

Может, даже верила, что я останусь.

Смотрю на кружку с чаем. Мятный. Я не люблю мяту. Но она тут — как будто от неё.

Надо бы вымыть пол. Или починить дверь на веранду. Или…

Или просто посидеть в тишине.

Телефон гаснет в руке. На экране — ни одного сообщения от матери. Ни «как доехала», ни «живой ли твой план Б».

О, как удивительно. Моя мать снова в роли главной фанатки — только не моей.

Слышу стук дождя по стеклу. И думаю…

А если не уезжать?

Не из города. Не из этого странного, шумного, пахнущего алкоголем бара.

А из себя той, которая всегда жила в бегах. Которая ничего не заканчивала. Которая не верила, что может остаться.

А если, сука, остаться?

И позволить себе быть. Работать. Дружить. Смотреть в глаза дочке угрюмого бармена, у которой язык острее ножа, и которая впервые за долгое время сделала меня мягче.

И может, просто может — дать шанс тому взгляду, в котором столько войны, будто Роман до сих пор в окопе.

А вдруг… это не бой? А начало мира?

Я закрываю глаза.

Улыбка сама появляется. Тихая. Почти неощутимая.

Но она есть.