Бесконечные мы

Глава 13

Уиллоу

По всей моей маленькой кухне валялась посуда для выпечки, а в квартире пахло кексами и сладким, приторным ароматом глазури и темного эля. Я снова пыталась приготовить «ирландские автомобильные бомбы» и пролила бутылку «Гиннесса» на пол. А липкая масса скопилась в межплиточных швах на моем кафельном полу.

Печь подала сигнал еще десять минут назад, ровно через пять минут после того, как я должна была открыть дверцу — в итоге последняя партия оказалась подгоревшей.

— Глупый «Гиннес», — обратилась я к духовке и темно-коричневым кексам, приготовление которых обошлось мне в десять баксов.

Такие кексы определенно не прокатят.

Я потянулась к пиву комнатной температуры, позволяя остаткам из полупустой бутылки заполнить горло.

— И глупая я.

Мой диван был большим и удобным — его подарила мне Эффи, когда ее вторая работа в качестве владелицы спа-салона наконец стала приносить прибыль. Оказалось, все хотели медитировать и делать массаж лица одновременно. Моя подруга извлекла из этого выгоду. А что же насчет меня и кексов? Сегодня определенно был не лучший день у моего небольшого бизнеса, и я подумала о своей прабабушке, задаваясь вопросом, через сколько сожженных партий печенья и кексов ей пришлось пройти, чтобы довести свои рецепты до совершенства. А еще мне было интересно, как она справлялась с тем, когда тяготы жизни мешали ей сосредоточиться на выполнении работы.

Справа от меня, на столике в коридоре, который вел в гостиную, стояла фотография моих прабабушки и прадедушки в день их свадьбы. Их улыбки были яркими и озаряли их лица, и я перевела взгляд с фотографии на свое собственное отражение в зеркале над камином. Мое лицо было очень похожим на лицо прадеда, но глаза были такими же, как у нее. Я попыталась улыбнуться, вспомнив о печенье, которое отнесла в приют для бездомных в нескольких кварталах от нашего дома. Их директор был очень любезен, благодаря меня снова и снова, и сейчас я все смотрела на себя в зеркало, переводя взгляд на фотографию дедушки и бабушки и снова на зеркало, вспоминая тот день в приюте. Но мои глаза не сияли так же ярко, и моя улыбка, как бы сильно не напоминала дедушкину, не казалась такой широкой.

Я продолжала смотреть, погрузившись в задумчивость, забыв о приюте и о фотографии, когда вдруг лицо Нэша возникло в моем сознании и так и осталось перед глазами. Его рот, его улыбка — такая милая и красивая, а еще звук его смеха и глубокий, приятный тембр его голоса. Прежде чем я осознала, что делаю, мое лицо успело застыть в улыбке, которая никак не хотела исчезать с моих губ, и я перевела взгляд с фотографии на зеркало и обратно, облокотившись на мягкие подушки, разложенные вокруг дивана.

Нэш. Он был единственной причиной того, что мои глаза сияли так же, как у моей прабабушки. И того, что я была похожа на своего дедушку.

Я повернулась на бок, прижав подушку к груди, вспоминая линию его подбородка, изгиб его губ и мягкие прикосновения языка. Только в этот момент я позволила дню кануть в лету. Я отбросила мысли о подгоревших кексах и улыбке, которая не шла ни в какое сравнение с улыбками моих прабабушки и прадедушки. При виде лица Нэша, запечатленного в моих мыслях, я стала представлять, как они оживают в реальности.

Как я ошибалась.

***

Вашингтон, округ Колумбия

Мы существовали в своем собственном мире. Вдали от моих занятий, моей семьи и его друзей. Мы с Айзеком стали островом — далеким, экзотическим и в высшей степени прекрасным. Бывали моменты, когда от одной только его улыбки у меня в животе возникала дрожь, а от его взгляда я замирала и задыхалась. В другие моменты я прижималась к его груди, когда его сильные руки обхватывали меня, а его рот прижимался к моему уху, шепча обещания, которые мы пытались воспринимать как реальные, истинные и правильные. Они чувствовались именно так, в эти украденные мгновения.

Я встречалась с ним каждый вечер после окончания его смены, когда Ленни оставался на вахте, а библиотека была свободна от всех, кому было бы интересно, чем мы занимаемся. Изгиб его верхней губы и крошечное пространство между передними зубами были незначительными недостатками, которые я находила восхитительными и неотразимыми, и Айзек знал это. Он узнал меня и всего за несколько прошедших недель научился держать мою голову так, чтобы наши рты встречались под идеальным углом. А еще он знал, что, когда держит меня за основание шеи при поцелуе, я начинаю сходить с ума от нетерпения и отчаянно желать большего. Айзек также был в курсе, что мне не нравится, когда меня называют «малышкой», как это всегда делал Трент. Знал, что мой брат был моим лучшим другом и что в моих глазах ничей отец не был лучше моего.

И вот тут-то и начались проблемы.

— Что бы ты ни говорила, ни один мужчина не будет в восторге если такой, как я…

— Не заканчивай это предложение.

Мое лицо раскраснелось, а губы все еще были припухшими от его поцелуев, когда я оттолкнула его. Это был тот самый спор, который мы вели уже неделю, и он возник из-за того, что мои родители хотели узнать подробности моего расставания с Трентом.

— …такой, как я, придет и постучит в его входную дверь, заявив, что явился за его дочуркой.

— Ты не знаешь его. Моя семья совсем другая, особенно мой отец.

Но он не поверил мне, ни тогда, ни даже когда я сказала ему, что мой брат приехал повидаться со мной, и не задался вопросом, почему я решила остаться в кампусе на летние каникулы вместо того, чтобы отправиться с нашей семьей в дом у озера.

Райан приехал ко мне в общежитие с посылкой от мамы под мышкой и стал приставать с расспросами о том, как я провожу время.

— Дело в мужчине.

— Что?!

Он смотрел, как я заношу коробку в свою комнату, и ждал в коридоре, чтобы отправиться со мной в парк.

— Ты пьян? Была долгая ночка у Гэдсби, от которой ты до сих пор не оправился? Я же знаю, как тебя прельщает коктейль «айсберг».

— Послушай меня, сестренка, я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. Если бы даже ты была занята учебой и студенческими проектами, ты бы ни за что не пропустила воскресенье на озере Дир Крик. Еще и с учетом того, что к нам присоединились Крафты. Ты же любишь Джоани Крафт и не упускаешь случая устроить с ней заплыв от пирса с тех пор, как тебе исполнилось двенадцать.

— Мне уже не двенадцать, Райан.

— Разумеется, — сказал он, открывая для меня дверь, когда мы выходили из здания, — но тот факт, что тебе уже не двенадцать, не остановил тебя прошлым летом. Она все выходные сетовала, что не может взять реванш.

Он не ошибся. Никакая учеба не могла ослабить мою соревновательную натуру, особенно в отношении Джоани Крафт. Она была язвительной неудачницей, и мне хотелось превзойти ее и в этом году. Но потом Айзек одолжил у Ленни «шевроле бель эйр», и мы несколько часов колесили по Мемориальному бульвару Джорджа Вашингтона (прим.: бульвар длиной 40 км, который проходит вдоль южного берега реки Потомак от Маунт-Вернон, штат Вирджиния и на северо-запад до Маклина, штат Вирджиния). Дорога петляла на фоне густых зеленых лесов, которые тянулись на много километров вперед, а еще вершин холмов, возвышавшихся среди всей этой густой зелени. В этом районе должны были строить государственный парк, но в тот день было немного пасмурно, и дорога была почти пустой. Это был идеальный полдень. Айзек припарковался в месте, где в ряду деревьев был просвет, спрятав «бель эйр» за свисающими ветвями, стелющимися до земли. Я покраснела, вспомнив, как мы провели следующие несколько часов, спрятавшись за зеленью. Под пение птиц, и ветерок, проникающий через открытые окна.

Весь день я не думала ни о Джоани Крафт, ни о наших заплывах. Айзек целовал мою шею, цитировал Зору Нил Херстон (прим.: американская писательница-афроамериканка, автор четырёх романов и пятидесяти опубликованных рассказов, фольклористка и антрополог, более всего известная как автор романа «Их глаза видели Бога»), объясняя мне с помощью своего рта и пальцев, что, по его мнению такое, когда «любовь заставляет твою душу выбраться из своего укрытия». Он любил ее творчество, и я тоже, и мы напитывались текстами Херстон, медленными, медоточивыми нотками голоса Билли Холидей (прим.: американская певица, во многом повлиявшая на развитие джазового вокала своим оригинальным стилем пения), исполнявшей свои тексты по радио, ароматом пота и нежностью друг друга в той машине. Были только Айзек, я, и звук его сердца, бьющегося у моего уха, когда мы смотрели, как фиолетовое небо становится черным.

— Итак… — произнес Райан, и в интонации его голоса был завуалирован вопрос. — Вероятно, парень все-таки есть.

Его смех был слегка поддразнивающим, и я знала, что меня будут донимать без устали. Мы обошли фонтан у главного корпуса кампуса и приблизились к скамейкам в парке — шеренге из тринадцати лавок, символизирующих величайшее достижение Линкольна (прим.: 1 февраля в 1865 году президент США Авраам Линкольн подписал резолюцию конгресса о внесении 13-й поправки в Конституцию США об отмене рабства). Именно на тринадцатой скамейке я сидела под пристальным взглядом Райана, ожидавшего от меня подробностей.

— Я его знаю?

Райан положил руку позади меня на скамейку, а я сосредоточилась на двух голубях, летающих между брызгами воды из фонтана напротив нас. День был теплее, чем положено для начала лета, но дул ветерок, который делал это терпимым.

— Нет, если только ты не знаком с бригадой уборщиков в библиотеке.

Улыбка Райана померкла, и он вскинул бровь.

— Бригада уборщиков?

Я кивнула, молча призывая его к обличительному вопросу.

— В том смысле, что он уборщик?

Еще один кивок, и мой брат замолчал.

Он знал, что это значит. В университете было не так много белых мужчин, выполняющих работу по обслуживанию. В рамках своей культурной политики университет сделал возможным зачисление на работу по программе «работа-учеба» и даже предлагал аудиторные занятия своим сотрудникам, которые хотели совершенствоваться настолько, чтобы стать полноценными студентами. Абитуриенты любой расы могли субсидировать свое обучение, устраиваясь в университет на работу. Ленни был одним из таких студентов, и Айзек тоже работал над этим, намереваясь поступить в Линкольн в следующем семестре. Ему осталось только доработать свое заявление и поработать над вступительным эссе. Но было общеизвестно, что многие должности в сфере обслуживания среди студентов занимали чернокожие учащиеся.

Одно дело, что моя семья выступала за равенство — так было всю мою жизнь. Моя еврейская мама была свидетелем того, как всю ее семью уничтожили в концентрационных лагерях, а отец был одним из солдат, освобождавших ее лагерь. Они не прощали нетерпимость. Именно поэтому посвятили себя работе над гражданскими правами. Но их единственная дочь, их маленькая девочка, влюбленная в чернокожего мужчину? В Вашингтоне, в разгар кампании за гражданские права? Что ж. Я не представляла, как они отреагируют. Чем дольше тянулось молчание Райана, тем больше я чувствовала неловкость за свою веру в то, что то, кем является мой возлюбленный, не имеет никакого значения для моей семьи.

Спустя, казалось, несколько часов, Райан уселся поудобнее, присоединившись ко мне в моем рассеянном внимании к голубям и их нырянию в фонтан. Когда он заговорил, его внимание оставалось приковано к птицам.

— Он хороший человек, Райли?

Затем он поднял руку, останавливая меня, прежде чем я успела ответить.

— Что я говорю? Конечно, хороший. Ты бы не влюбилась в какого-нибудь придурка.

— Нет, — подтвердила я, уже почти признавшись в том, что сблизило нас с Айзеком, но это подняло бы на поверхность отвратительное поведение Трента, как раз в решающий момент принятия Закона об избирательных правах. — Нет, я не могла бы быть ни с кем, кроме хорошего человека.

Я сделала паузу, повернувшись лицом к брату, а он посмотрел на меня, и его лицо расслабилось, когда я улыбнулась.

— Он… он заставляет меня чувствовать себя защищенной, Райан. И делает меня чертовски счастливой.

У меня не было слов, чтобы объяснить брату тысячи мелочей, которые Айзек делал, заставляя меня смеяться и думать о самых разных вещах. Я лишь могла рассказать Райану о том, что наши разговоры продолжались часами, еще даже до того, как он впервые поцеловал меня. А еще о том, что он спрашивал меня, что я думаю по тем или иным вопросам, и на самом деле выслушивал мои ответы. О том, что он говорил мне то, что действительно думает, и не пытался переубедить меня, когда наши мнения расходились. Мы вместе читали в библиотеке, когда поблизости никого не было. Иногда он вслух зачитывал страницу за страницей своим звучным, рокочущим голосом, и для меня это звучало как рай. Айзек любил держать меня за руку, даже когда мы шли по улице, несмотря на то что его мизинец, обвитый вокруг моего, привлекал внимание совершенно незнакомых людей. Он заставлял меня смеяться, размышлять, и мне хотелось верить, что я делаю то же самое с ним. Но Райану, похоже, не нужно было знать ничего из этого. Райан любил меня. Он был моим самым близким в целом мире другом, и вероятно, мог видеть, что я действительно счастлива. Прилив эмоций озарил мое лицо.

— Ну что ж, — наконец сказал он, широко улыбаясь, и его глаза снова засияли от смеха. — Это все, что имеет значение, не так ли?

Голуби улетели, но мой брат не обратил на это внимания и стал качать головой, словно вопросы, которые у него накопились потеряли малейший смысл. Райан легонько толкнул меня в плечо — игривый жест, который он делал всегда, когда хотел поддразнить меня.

— Представьте себе, моя младшая сестренка влюбилась. Чудеса, да и только.

— Очень смешно.

Он встал, беря меня за руку и уводя прочь от скамьи и фонтанов.

— Как знать, возможно, однажды и тебе повезет, и ты встретишь кого-нибудь, — сказала я.

— Ни за что, сестренка. Даже один влюбленный О'Брайант — это больше, чем может выдержать этот город.

Телефон не переставал звонить на протяжении целой недели. Лето все еще продолжалось, но Трент не спешил двигаться дальше. Близился август, и стало известно, что президент собирается подписать закон «Об избирательных правах». Это означало, что Трент потеряет рычаг, который удерживал меня от того, чтобы объявить моей семье и всему миру о причинах нашего разрыва. Прошел почти месяц с тех пор, как он ударил меня. И с того момента, как Айзек впервые поцеловал меня. Тренту не было смысла быть таким настойчивым, но он не привык, чтобы ему в чем-то отказывали. Его имидж был для него важнее всего, и, как большинству задир, ему было все равно, кто может пострадать, лишь бы добиться своего. Я, вполне возможно, была единственной, кто когда-либо говорил ему «нет», и была уверена, что его тщеславие не смирилось с этим даже месяц спустя.

— Я отключу телефон, — пригрозила я Тренту, когда наконец ответила на звонок, после того как прошел час, а он все продолжал звонить, не переставая.

Я не особо беспокоилась о том, что он придет ко мне в общежитие — мистер Томас, пожилой техасец приблизительно возраста моего отца, получивший осколочное ранение в колено в Японии во время войны, серьезно относился к своим обязанностям охранника. Он даже не позволял Райану долго сидеть в вестибюле, если я не была рядом.

— Ты ведешь себя нелепо, Райли. Это твое детское поведение продолжается уже слишком долго, а сенатор Мэнсфилд спонсирует важный ужин. Я уверен, что твой отец уже упоминал об этом.

— Возможно.

— Ну разумеется, упоминал.

В его тоне звучала самоуверенность, и это было мне до боли знакомо.

— Я хочу, чтобы ты сопровождала меня. Мой отец не знает, что мы с тобой поссорились, и будет ожидать, что ты придешь туда со мной.

— Ты и твой отец можете ожидать всего, чего захотите, Трент. Я буду там, но не с тобой.

Я повесила трубку, прежде чем он успел высказать претензии, торопясь встретиться с Айзеком в библиотеке после его смены. Он ездил к своей сестре, приехавшей из Атланты в Ричмонд, чтобы навестить своих друзей. Я не видела его почти два дня. Чем ближе я подходила к библиотеке, тем сильнее покалывало кончики моих пальцев. Я скучала по его прикосновениям и поцелуям. Скучала по всему, что только Айзек мог заставить меня чувствовать.

Когда я вошла в библиотеку, мне показалось, что тишина в ней была необычайно тяжелой, хотя я не была уверена, связано ли это со звонком Трента или просто с тем, что я скучала по Айзеку.

За последний месяц мы проводили вместе почти каждый день: в библиотеке, устроившись между стеллажей, или отправляясь в Нью-Йорк на «бель эйр» Ленни, чтобы посетить поэтические вечера или послушать хороший джаз. Айзек оживал в Нью-Йорке, где нам не уделялось столько внимания, как обычно. Мы были всего лишь парой среди многих других, не вписывающихся в привычный уклад, появлявшихся и удалявшихся по своему усмотрению, невзирая на окружающую обстановку.

Однако сейчас, пока я шла через тихий вестибюль, чувство чего-то странного и тревожного кольнуло меня изнутри. Я заметила мистера Уэлиса, который читал газету, прислонившись к стойке администратора, с маленькой кружкой кофе на столешнице.

— Мисс О'Брайант, добрый вечер.

— Здравствуйте, мистер Уэлис.

Мы редко разговаривали, мистер Уэлис и я — только несколько раз, когда он спрашивал, что я думаю о шансах Айзека поступить в Линкольн. Этот пожилой мужчина не был каким-то чужаком. И, к слову сказать, никогда не глазел на меня так, как это порой делал Ленни.

— Вы кого-то ищете, мисс Райли?

У него была приятная улыбка и красивые глаза — почти зеленые, которые хорошо смотрелись на фоне темного цвета его кожи. Он был светлее Ленни, но не такой светлокожий, как Айзек, и довольно симпатичный для пожилого джентльмена.

Его вопрос немного сбил меня с толку. Обычно мистер Уэлис слегка улыбался, когда замечал нас с Айзеком вместе. Но чаще всего он нас просто игнорировал.

— Эм… нет, — сказала я, прислушиваясь к своей интуиции, чтобы не упоминать имя Айзека в нашем разговоре. — Просто собираюсь немного позаниматься перед закрытием библиотеки.

Он кивнул, при этом его улыбка была немного шире, чем я ожидала, но, прежде чем я успела придать ей хоть какое-то значение, он вернулся к своей газете, как будто мы и не разговаривали.

Я двинулась вглубь библиотеки, ожидая услышать какой-нибудь шум — что-нибудь, что привело бы меня туда, где был Айзек, но вокруг было тихо. Ленни мыл плитку на втором этаже, но он не гудел и не свистел, как обычно делал во время работы. И Айзека нигде не было видно — ни на первом этаже, ни у лифта, где он обычно встречал меня, когда я приходила.

Что-то было не так, как-то неправильно. Впервые с тех пор, как я начала проводить время в библиотеке Университета Линкольна, я не чувствовала себя здесь как дома. Когда я двинулась на звук передвигаемой Ленни швабры, поняла, что причина, по которой это место не ощущалось как родное, заключалась в том, что там не было Айзека.

— Ленни?

Он не прекратил свою работу, вместо этого еще больше сосредоточившись на перемещении швабры с большой насадкой, распределяя ей воду и пену по мраморной плитке. Он стоял ко мне спиной, и я впервые заметила длинный шрам, который проходил по его шее и исчезал в накрахмаленном воротничке его синего пиджака. Было неясно, как он получил его. Айзек рассказывал мне ужасные истории о своем детстве в Джорджии — о том, как им с Ленни было трудно расти на юге.

— Ленни?

Я попробовала снова, на этот раз достаточно громко, чтобы мой голос отразился от мрамора и окон от пола до потолка вокруг нас. Он повернулся, слегка нахмурившись, прежде чем кивнуть мне.

— Где Айзек?

— Не могу сказать.

Он поднял плечи, пожимая ими, словно считая, что я не имею права знать, что стряслось с Айзеком.

— Лучше вам уйти до закрытия.

Он демонстративно отстранился от меня. Я провела последний месяц, будучи влюбленной в его лучшего друга, смеясь и шутя с ними обоими, а Ленни отмахнулся от меня, будто от незнакомки?

— Подожди минутку.

Он отступил назад, оглядываясь, и когда я встретилась с ним взглядом, мой растущий страх и злость на то, что меня игнорируют, взяли верх.

— Не поступай так со мной, Ленни. Не разговаривай со мной словно я пустое место. Мы должны были встретиться с Айзеком здесь.

Он двинулся вперед, и я следовала за ним, шаг за шагом, пока он не оставил попытки вернуться к работе.

— Расскажи мне, что случилось.

Ленни хорошо умел ограждать себя. Айзек сказал, что это было следствием того, что в течение многих лет Ленни выпутывался из неприятностей, когда не слушался маму или плохо вел себя в школе, и не хотел получать за это порку. Но что-то скрывалось за его скучающим, отработанным выражением лица, что заставляло меня волноваться еще больше, потому что он уж слишком старался.

— Ленни… пожалуйста, скажи мне. Что случилось с Айзеком?

Он достал из заднего кармана сложенный носовой платок и провел им по шее, хотя не вспотел, и я подозревала, что он делает это только по привычке, как некий странный способ помочь себе думать. Его лицо было напряжено, а мышцы вокруг челюсти напряглись и задвигались, пока он продолжал проводить маленьким кусочком ткани по шее.

— Он меня точно отлупит, но, черт возьми, я не могу смириться с тем, что вижу его настолько не в духе.

Он взглянул на меня, забыв про платок, когда я сузила глаза.

— Мистер Уэлис сказал, что кто-то сообщил о нем. Что он… ну… в общем, что он преследовал некоторых студентов и доставлял им неудобства. Какой-то парень сказал, что Айзека видели преследующим его девушку до ее общежития. Так что они его уволили. Не хотели, чтобы поднялась шумиха.

— О, ради всего святого.

Трент. Вот же ублюдок. Он просто не смог смириться с мыслью, что не получит желаемого, и был готов разрушить чужую жизнь, чтобы добиться своего.

Когда я снова взглянула на Ленни, то поняла, что он знал. Что он, Айзек и даже мистер Уэлис, вероятно, прекрасно знали, кто и почему доложил об этом, но ничего не смогли поделать с этим, кроме как соблюсти процедуру. За считанные удары сердца моя кровь из ледяной перешла в состояние горячей — от гнева.

— Это моя вина, — сказала я Ленни, негодуя от того, что Трент устроил все это. — Трент… мой бывший… кем бы он ни был. Я знаю, что это его рук дело.

— Айзек тоже так подумал. Что это был тот парень… с которым вы раньше встречались. Он слишком далеко зашел, этот тип.

— Ленни, где он?

Он машинально начал качать головой, и даже поднял свою швабру, словно снова решил игнорировать меня.

— Пожалуйста, я просто хочу узнать, как он.

— Он в порядке. Просто дожидается конца недели и попробует отправиться в Нью-Йорк, чтобы посмотреть, не сможет ли он…

— Отправиться в Нью-Йорк?!

Ленни остановился, проклиная себя, как будто не хотел, чтобы эта информация вырвалась из его уст.

— Вы услышали об этом не от меня.

— Ленни, прошу тебя. Просто скажи мне, где он.

Он откатил швабру и ведро от меня, приступая к новому участку в шагах десяти от того места, где я стояла, вскинув руку, чтобы остановить, когда я попыталась пройти по мокрому полу.

Мне нравилось думать о себе как о сильной женщине — о той, кто может выглядеть хрупкой и при этом разыгрывать роль вежливой, хорошо воспитанной молодой леди. Мой основной способ преодоления неприятностей заключался в том, чтобы продолжать улыбаться, всегда находить добрые слова, искать хорошее во всем, даже если оно насквозь прогнило, но при этом оставаться той, кто может выстоять в бурю и не развалиться на части, когда случается что-то непредвиденное. Но в тот момент я чувствовала себя опустошенной и никчемной. Я могла лишь стоять и смотреть на Ленни и его швабру, двигающуюся по полу, и была настолько подавлена, что даже не заплакала.

Наконец, поскольку я не сдвинулась с места, он оглянулся на меня. И, вероятно, увиденное произвело довольно жалкое впечатление, потому что внезапно его непреклонность рассыпалась в прах.

— Ох, черт возьми, мисс Райли, я не могу вынести такого взгляда.

Он держал швабру между пальцами, покачивая головой и наблюдая за мной.

— Маленький коттедж в Лейксайде. Я думаю, он рассказывал вам о небольшом домике своего дяди там?

Рассказывал. Айзек обещал привезти меня туда на выходные, когда он не будет так много работать, но мы пока так и не нашли времени.

Я кивнула и пошла на выход, пока Ленни продолжал:

— Дураки, вы оба. И не вздумайте говорить ему, что я рассказал вам обо всех его делах.

— Не скажу!

Я повернулась, бросившись бежать и немного поскользнулась на мокром полу, смеясь над громким ругательством Ленни.

— Прости!

— И не вздумайте ехать туда в одиночку!

Я махнула рукой через плечо и услышала, как Ленни продолжил.

— Я серьезно! Пусть вас кто-нибудь подвезет или сядьте в автобус, но не ездите в одиночку!

Его голос становился все слабее, и я сомневалась, что Ленни поверил в то, что я прислушалась к его предупреждениям. Сейчас же я делала по два шага за раз, мои мысли были направлены на единственную цель, а сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

Райан не подверг сомнению ни одного моего слова, потому что именно так поступает семья — она поддерживает тебя и помогает, когда требуется. Он сидел рядом со мной в своем «шевроле импала», крутя пальцами руль, словно надеясь, что это пустяковое занятие поможет ему не заговорить.

И продержался целых две минуты.

— Валяй.

Это было именно то разрешение, которого он ждал.

— Я бы сказал это в независимости от того, что там за парень, сестренка.

— Аха. Знаю я, что ты скажешь.

Сидящий слева от меня Райан, посмотрел на меня остекленевшими глазами, словно желая, чтобы я не двигалась с места, опасаясь того, что ждет меня в этом маленьком коттедже на озере. Айзек был там. Его тень закрывала большую часть света от бокового окна — я бы узнала эту фигуру, где угодно. Эти плечи я трогала и обнимала десятки раз. Эта сильная, широкая спина, по которой я многократно проводила пальцами. И крепкая, длинная шея, которую я целовала и гладила, пока солнце не опускалось за горизонт.

— Я просто…

Дыхание Райана было горячим, затуманившим лобовое стекло, когда он выдохнул.

— Ты же моя младшая сестренка.

— Райан, мы больше не дети.

— Да, но для меня ты все еще тот двухлетний ребенок с намыленной мордашкой, который выпрыгнул из ванны, когда мама пошла открывать дверь.

Я улыбнулась, вспомнив, как часто Райан любил рассказывать эту историю. Он выходил в ней молодцом. А я вот нет.

— Ну вот, ты опять…

Мой брат проигнорировал меня, ослабив хватку на руле.

— Ты поскользнулась на полу и чуть не ударилась головой о ванну.

— Но ты поймал меня.

Райан кивнул, глядя через лобовое стекло, и я задалась вопросом, наблюдал ли он за Айзеком так же, как и я.

— Да, я поймал тебя.

Он положил свою руку на сиденье рядом с моей, и я обхватила его палец, как мы всегда делали, когда были детьми. Это не устаревало — та близость, которую ты чувствуешь с братом или сестрой. И ее никогда не было достаточно.

— Я не могу остановить тебя, если ты хочешь…

— Слишком поздно, Райан.

Я крепко сжала свой палец вокруг его пальца.

— Я уже упала.

Он ждал, чтобы завести двигатель, пока я не оказалась на крыльце, обхватив себя руками за талию, и эмоции мои перескакивали от слабости к безнадежности, пока я решала, стоит ли постучать. Айзек наверняка видел, как я выходила из машины. У «импалы» были тяжелые двери, и они закрылись со стуком, который рикошетом разлетелся по всему озеру. Мое приближение не было бесшумным, как и резкий удар по двери, когда я все-таки постучала. Крепкий аромат роз разнесся по воздуху, когда ветерок зашевелил опавшие сухие листья с дубов вокруг крыльца, и я поплотнее закуталась в кофту, не зная, от чего мне было холодно — от страха или от прохлады в воздухе.

Я считала вдохи, ожидая, когда шаги по ту сторону дубовой двери затихнут, и когда они затихли, я перестала дышать.

Злится ли он, что я оказалась здесь? Винит ли меня за ложь Трента? Прогонит ли меня?

В голове крутились яркие огни и цвета, похожие на что-то, что я забыла и не могла определить. В те секунды, пока я ждала по ту сторону двери, звучала неуловимая грустная музыка — словно у меня отняли то, что я любила, и я никогда не сумею справиться с этой потерей, да даже с самой ее вероятностью. Я замерла в ожидании открытия двери, и когда она наконец открылась, и бесстрастное и спокойное выражение лица Айзека изменилось, когда он увидел меня — пускай всего лишь на мгновение, я поверила, что тот, кого я думала, что потеряла, стоит прямо передо мной. Это было невероятное ощущение — он был там, в нескольких сантиметрах от меня, и казалось, что тоска, нужда и давно угасшая надежда исчезли из меня в одно мгновение. Он был здесь.

Я не могла ждать, пока он прикоснется ко мне. И не хотела. Он был моим, давным-давно, и вот он снова здесь. Это было глупо так себя чувствовать, я знала. И не имело смысла, но, увидев Айзека после всего двух дней разлуки, я почувствовала, что прошли годы, и даже десятилетия, и мне очень хотелось стереть это время между нами. Я хотела забыть, что оно вообще было.

— Райли…

Я не позволю ему отослать меня. Не позволю. Тело Айзека напряглось, когда я бросилась на него и вцепилась в его шею, не собираясь отпускать. Прошло три самых долгих секунды в моей жизни, прежде чем он отказался от борьбы и прижался ко мне, его массивные руки обхватили мою талию, и он вдохнул запах моих волос, а мои ноги оторвались от крыльца, когда он прижал меня к себе.

Айзек поставил меня на землю и посмотрел через плечо, не убирая рук с моей талии. А я, проследив за его взглядом, улыбнулась Райану, наблюдавшему за нами.

— Он ждет, не прогонишь ли ты меня.

И тут Айзек опустил руки, положив их на мои бедра, словно удерживая меня, словно я была его, и он не собирался меня отпускать. Его дыхание на моей шее было теплым, и когда я подняла на него глаза, мое тело затрепетало от его взгляда, от того, что он не мог отвести взгляд от меня, как будто я была реальной, здесь рядом, и принадлежала ему.

Я помахала Райану, и Айзек кивнул ему, прежде чем открыл дверь и провел меня внутрь. Я услышала, как машина отъехала, и остались только мы.

Коттедж представлял собой всего лишь одну большую комнату с камином из речного камня и деревянными полами, выструганными вручную. В задней части коттеджа находилась небольшая кухня, из которой доносился насыщенный аромат кофе. Два больших кресла стояли перед огнем, который потрескивал в камине с рамой из массива дерева, на которой висело несколько небольших рамок с фотографиями, каждая из которых была покрыта тончайшим слоем пыли. Большая кровать была скромно спрятана за тонкой занавеской. Я изо всех сил старалась не смотреть на матрас, не думать о распахнутом одеяле и о том, что здесь пахнет сандаловым деревом и мылом с маслом ши.

— Тебя… тебя уволили, — я посмотрела на Айзека, который прислонился к большей из двух колонн — балке, выпиленной вручную, поддерживающей крышу коттеджа.

Его взгляд был тяжелым и пристальным, поэтому я стала возиться со своими волосами, перекинув их через плечо, чтобы заплести в косу — неосознанная нервная привычка. Айзек только кивнул, наблюдая за происходящим с плотно сжатым ртом, словно хотел, чтобы я выговорилась.

— Полагаю, ты догадался, что виноват в этом вероятнее всего Трент.

Его имя прозвучало тихо, словно ругательство, и я не смогла удержаться от того, чтобы слегка скривить губы, когда произнесла его.

— Я готова спорить на что угодно, что это был он.

Еще один кивок, и я шагнула ближе к нему.

— Ты…

Мой язык был тяжелым и неповоротливым.

— Ты винишь меня?

— Райли, — наконец сказал он, отойдя от балки. — Иди ко мне.

Я не колебалась, и его руки обхватили меня, а мое лицо прижалось к его груди еще до того, как мы успели что-то сказать друг другу. Это было моим местом — в безопасности, под защитой, в любви. Эта мысль потрясла меня, заставив прижаться к нему еще теснее. Любил ли меня Айзек? Он никогда не говорил этого, но я почувствовала это именно тогда — по ожесточенности его объятий и тому, как крепко он держал меня, как будто не хотел отпускать. Никогда.

— Ты считаешь, что я виню тебя? Именно тебя из всех других людей?

Его голос прошелестел у моего уха, и я хмыкнула, наслаждаясь этим ощущением.

— В чем твоя вина, когда эта псина раскрывает свою пасть?

Айзек отстранился, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, но продолжал держать меня в своих объятиях.

— Этот ублюдок ударил тебя. Он ранил тебя — твое тело и душу. Никто не заслуживает этого, и меньше всего ты. Я хотел… хотел… Но ты не позволила мне. У тебя слишком большое сердце. Я не знаю, защищала ли ты его или меня, но ты не позволила мне выместить на нем свою злость, хотя он этого заслуживал. И я решил, что если ты можешь простить то, что он сделал с тобой, то кто я такой, чтобы таить обиду? Поэтому я делал все, что мог, чтобы быть рядом, когда тебе было плохо. И вскоре начал видеть только тебя…

— Но, если бы не я…

— Это то, о чем я говорил тебе, Райли, на протяжении всех этих месяцев. Таков мир, в котором мы живем. Таков порядок вещей.

Он сказал это так просто, не как что-то печальное и жалкое, а просто как констатацию факта.

— Но это не… это неправильно.

— Может, и так, но это ничего не меняет. И быть может, ничто этого и не изменит. Возможно, это сделает время, как знать? Но нутром я чувствую, кому я могу доверять. Я знаю, кто смотрит на меня и видит именно меня, а не какую-то дурь, которая сидит у них в голове.

Он убрал руку, проведя пальцем по моей нижней губе.

— То, что между нами… Я говорил тебе, что будет нелегко.

— Ничто хорошее не дается легко, Айзек.

Наступила пауза, пока вокруг нас витали невысказанные вопросы. Я подумала о том, какой будет жизнь с Айзеком, что, как бы мы ни были преданы нашим отношениям, мы не сможем существовать в вакууме. Борьба будет следовать за нами, куда бы мы ни пошли, и будет распространяться на наши семьи, наших близких и друзей.

Он выжидал. Хотя Айзек был тем, кто действовал осторожно и тем, кто отказывался верить, что нам выпадет легкая дорога, он ждал, пока я приду к решению. Хотел, чтобы я сказала «да», но не задавал вопрос. Он не вел меня никуда, но ждал, когда я доберусь сама — если только не поверну назад.

— Айзек?

Он снова кивнул и придвинул меня еще ближе к себе. Его щеки порозовели, черты лица напряглись, и он закрыл глаза, словно наслаждаясь тем, как я провожу кончиками пальцев по его лицу.

— Ты будешь любить меня? Что бы ни случилось?

Айзек крепко обнял меня, прижав к своему большому телу и обхватив рукой мою талию. Его голос был тихим, но наполненным силой и твердостью.

— Всегда.

Никто не прикасался ко мне так, как Айзек. В его прикосновениях было что-то настоящее и искреннее, что подтверждали его длинные, идеальные пальцы, спускающиеся по моей спине, и скольжение его языка в моем рту. Не было никакого страха — ни когда эти пальцы обхватили меня крепче, ни когда он медленно опустил молнию и держал меня за руку, пока я освобождалась от платья.

Он смотрел на меня, и, другая Райли в этот момент, возможно, засмущалась бы, но мне нравилось, как его взгляд ощущался на моей голой коже. Он хотел только меня, лишь меня, только я могла утолить его голод, погасить ту мольбу во взгляде, которая охватила его во время молчаливой паузы.

Айзек все еще держал меня за руку и смотрел на меня жестким, жадным взглядом. Он заставлял меня чувствовать себя нужной, желанной, необходимой. И когда он потянул мою руку, чтобы прижать ее к своему сердцу, я затаила дыхание, ожидая услышать, что он думает, надеясь, что он хочет меня так же сильно, как я хочу его.

— Моя милая… моя прекрасная Райли.

Он отступил на шаг назад, стянул с себя рубашку и бросил на пол, мгновенно позабыв о ней. После чего подхватил меня на руки и понес к кровати, избавляя меня от всего, что скрывало мое тело, и от всего, что скрывало его.

Я никогда раньше не видела голого мужчину. И никогда прежде не была обнаженной перед мужчиной. Но вот я лежала на большой кровати Айзека, с его длинными ногами и мускулистыми бедрами на моей маленькой фигурке под ним, открытой для него, пока он властвовал над моим телом и показывал мне, что значит быть любимой.

— Только ты и я, Райли, и ничего, кроме нас. Ничего, кроме того, что есть, между нами.

Айзек никогда не говорил о своих чувствах — о том, что волновало его душу, и многочисленных тревогах, которые вероятно не давали ему спать по ночам. Возможно, он не знал, как сказать, что любит меня, но именно тогда, когда теплое, крепкое тело Айзека прижалось к моему, кожа к коже, касаясь меня так, как никто и никогда раньше, я решила, что слова не так уж и важны.

— Ничего другого, любовь моя. Ничего другого.

И тогда он вошел в меня, овладев мной, проникая в меня так глубоко и так полно, что остальной мир перестал существовать.

Мы двигались вместе, как танцоры и наши тела скользили, чтобы соответствовать идеальному ритму.

Позже, когда даже сверчки затихли, я лежала рядом с Айзеком, чувствуя себя бескостной и погруженной в какой-то нереальный мир. Он ощущался как гора, прижатая ко мне, с крепкими мышцами, четкими изгибами суставов и костей — твердых там, где я была мягкой, но при этом нежных и ласковых. Его дыхание стало медленным и ровным, и я поняла, что он спит — по дрожанию его век, пока он видел сны. Но даже когда он спал, он обнимал меня, устроив так, чтобы я помещалась у него под подбородком, ощущая, как его пот смешивается с моим.

Рядом с этим мужчиной, моим мужчиной, был только покой и чувство что мы только начинаем… только начинаем понимать, что все это означает.