Бесконечные мы

Глава 7

Нэш

Каждый четверг в четыре часа утра я вновь и вновь переживал аварию.

Линия горизонта выглядела по-другому. Звуки сирен, низкий вой собак и диких животных, крадущихся вдоль деревьев, тоже были другими. В Бруклине не было койотов и было мало моментов, когда бывало достаточно тихо, чтобы можно было услышать этих чертовых тварей, если бы они и обитали здесь. Но, порой, в четверг в четыре утра мое тело пробуждалось будто от толчка.

И вот я, двенадцатилетний, держащий за руку свою сестру, слушаю из коридора, как полицейские говорят няне об аварии.

«— Он был пьян. Его арестовали. Она не выжила».

Из всего моего детства в Атланте я не помнил ничего более отчетливого, чем эти слова.

Понадобилась целая деревня, в буквальном смысле, чтобы уберечь нас с Нат от вмешательства системы, хотя в этой деревне и хватало жадных до денег «доброжелателей». Было достаточно тетушек, дядюшек и кузенов, которые пожалели нас после того, как наш дедушка умер четыре года спустя. А если быть более откровенным, то скорее пожелали получить государственные выплаты, которые, как предполагалось, обеспечивали им уход за нами, чтобы мы могли оставаться вместе, пока не убрались к черту из Атланты, как только окончили среднюю школу. Большую часть времени мне удавалось держать это прошлое в глубине своей души, спрятанным там, где хранилось все то, о чем я не хотел бы вспоминать — как память о первом увольнении или о первой девушке, которая заявила, что я недостаточно хорош для нее. Все это было заперто вместе с воспоминаниями о детстве без родителей. Оно оставались там, и я никогда это не трогал. Пока оно не появлялось само по себе в четыре часа утра в один из четвергов.

«Он был пьян».

Этот ублюдок жил где-то в трущобах.

Четыре-пятнадцать, и я наблюдаю с крыши своего дома, как двое ребят спорят на тротуаре возле здания. Парень и девушка — латиноамериканцы, судя по их виду. Во всяком случае, их крики звучали по-испански. Я уловил «puta⁴⁷», понял, что это значит, и покачал головой, когда парень начал оправдываться, что его девочка просто не в духе и доводит его. Небо было темным и пасмурным. Несмотря на шум и туман над головой, я все еще мог уловить запах дождя в воздухе — немного горьковатый и вызывающий холод и усталость в моих костях. Крики становились все громче, отрывая мой взгляд от городского пейзажа и маленьких звезд, освещающих ночь. Он стоял на коленях, голос был высоким и жалким, напоминая мне, почему я ни с кем не связывался надолго. Это всегда сопровождалось драмой и глупостью, которые очень тяготили меня. И я никогда не встречал никого, кто стоил бы всех этих переживаний. Этот несчастный осел умолял ее остаться, буквально настаивая, чтобы вся эта драма захлестнулась вокруг него подобно петле.

Четыре-семнадцать, и я вдруг понял, что нахожусь не один.

— Ты следишь за мной? — спросил я, испытывая зуд от желания чем-нибудь занять руки, пока Уиллоу подходила ближе.

Она была одета в цвета, которые я никогда раньше не замечал на ней: нейтральные, скучные и вызывающие недоумение. На нее было не похоже носить бежевое и держать волосы в аккуратной прическе, заплетенной в тугую косу. Но я не собирался волноваться об этом, убеждая себя в том, что мне все равно, что она делает.

Не так ли? Какая, мне к черту, разница, что она носит скучную одежду?

— Нет, — ответила она, подойдя ближе к краю крыши.

Она скрестила руки, и я удивился, отчего она выглядит такой грустной, ведь обычно она всегда улыбалась.

— Я просто хотела подышать свежим воздухом.

Она отошла назад, пройдя за мной, чтобы усесться в плетеные кресла, расставленные полукругом вокруг очага, который Микки купил прошлой осенью в Хоум Депо. Он обошелся ему в тридцать баксов. Со скидкой из-за того, что это был выставочный образец. Это было небольшим приобретением, упоминание о котором он использовал, когда говорил о том, чтобы брать с нас дополнительный полтинник в месяц за «обслуживание» террасы.

Но очаг, стулья, и даже препирающаяся пара пятью этажами ниже выпали из моего сознания, когда Уиллоу откинулась на спинку стула, положив ноги на подлокотник другого, наклонив голову, наблюдая за черным небом над нами, и вздохнула:

— Я всем нравлюсь.

Я сказал себе, что не должен клевать на это. Она забрасывала удочку и хотела, чтобы я клюнул. И вообще, что это за заявление? Мне следовало повернуться к ней спиной и спуститься по лестнице, оставив ее наедине с небом, вздохами и плохим настроением.

— Это наша семейная черта. Моих родных всегда все любят.

— Что, правда?

Черт. Только посмотрите на меня, клюющего на удочку Уиллоу.

— Так и есть. Мои родители — прирожденные благотворители. Они занимаются переработкой мусора, волонтерством и любят ходить в походы в горы, чтобы собирать мусор, оставленный там другими туристами. Каждое лето они ездят в Африку, чтобы помогать строить колодцы. Чаще всего, я езжу с ними, и в большинстве случаев мы всем нравимся.

Я взглянул на нее краем глаза и заметил, что ее лицо оставалось спокойным, словно она говорила все это, только чтобы услышать эхо собственного голоса в ночи. Но ее тело было напряженным, и она дергала ногой в быстром ритме, который подсказал мне, что она ничуть не спокойна.

Скрещенные руки тоже были сложены плотнее, когда она продолжила:

— Нам никогда не говорили, чтобы мы не лезли не в свое дело или возвращались туда, откуда пришли.

Затем Уиллоу встала и отошла к краю крыши, держась на расстоянии от меня. Ее голос был мягким и немного нейтральным, как ее одежда. Когда она продолжила, ее внимание было приковано к паре внизу, которая оставила свою ссору ради поцелуя у фонарного столба.

— Ты, вероятно, думаешь, что я привилегированная белая девчонка, у которой никогда не было ни одного плохого дня в жизни, не так ли?

Я лишь взглянул на нее, позволив своей изогнутой брови ответить на ее вопрос. Она расценила это как должное, покачав головой, будто ничуть не удивилась.

— Да, я так и подумала, — сказала Уиллоу. — Но дело в том, Нэш, что мои родители привозили меня в Африку, Йемен, Коста-Рику и тысячу других мест, потому что хотели, чтобы я увидела, что привилегии не дают тебе преимуществ. Они налагают ответственность, по крайней мере, должны это делать. Моя бабушка Никола начала все это, выпекая торты и пирожные для своей семьи, а затем для друзей. Через десять лет она производила десять тысяч тортов и сотни тысяч булочек и пирожных в месяц. Она принесла нашей семье богатство. Это деньги не моих родителей и не мои, потому что никто из нас их не заработал. Рождение в богатстве не делает тебя богатым. Для моей семьи это значит лишь то, что мы должны распространять подаренную нам удачу. Мы должны платить наперед.

Черт, неужели мне действительно необходимо выслушивать эту самоуничижительную чушь про бедную маленькую богатую девочку в четыре часа утра?

— Ты что-то хочешь этим сказать?

Вопрос прозвучал грубо, но его нужно было задать. Она выглядела уставшей — под глазами были мешки, лицо осунулось и потеряло цвет, как будто она уже неделю не спала. Должно было быть что-то большее, чем стенания по поводу бремени, которое несут на себе богатые белые люди.

— Я попала в точку, — сказала Уиллоу, подойдя достаточно близко, чтобы я увидел, что ее глаза покраснели.

— Никто никогда не избегал меня за всю мою жизнь. Ни в детстве, ни в юности — когда бы я не обращала свой взор на что-то важное. На что-то, что должно быть сделано. Все те разы, когда я упрашивала людей пожертвовать на то или иное дело и отрывала их руки от глаз, чтобы они увидели, что происходит вокруг. Или стыдила какого-нибудь богатого толстяка, призывая его построить дюжину колодцев для деревень на другом конце света. Даже эти люди не избегали меня.

Она повернулась ко мне, и ее рот был плотно сжатым, словно она боролась со своим гневом и у нее это плохо получалось.

— Ты первый. За всю мою жизнь, и это очень меня беспокоит.

Мгновение я просто смотрел на нее, подавляя огромную потребность, которая поднималась в моей груди, ту самую, которая требовала, чтобы я прикоснулся к ней и приблизил достаточно близко, чтобы попробовать на вкус. Но это не помогло бы мне отгородиться от нее. Это не дало бы ей ничего, кроме еще одной причины продолжать стучаться в мою закрытую дверь. Поэтому я решил быть мудаком.

— Все бывает в первый раз, милая.

Уиллоу опустила руки. Ее лицо раскраснелось и покрылось пятнами.

— Почему ты такой придурок?

Ее глаза были холодными и жесткими, и осознание того, что я обидел ее, ударило меня прямо в грудь. Но мне даже понравилось то, насколько эти эмоции шли ей. Тем не менее, я не оценил это ее всезнайское покачивание головой и то, как гнев, казалось, убеждал ее в том, что она права на мой счет.

— Слушай, ты не знаешь…

— Я знаю, что ты избегаешь меня. И знаю, что каждый раз, когда встречаю тебя на тротуаре или в вестибюле, ты сразу же направляешься в другую сторону.

Уиллоу стояла прямо передо мной. На ее левой щеке лежала ресничка, и я старался держать руки в кармане, чтобы не смахнуть ее. Даже в скучной бежевой одежде она была прекрасна, и я снова и снова пытался отрицать это в своей голове. Но, похоже, это было невыполнимо.

— Что-то происходит, и ты бежишь от этого.

Это заставило меня рассмеяться. Быстрый, жестокий звук, который заставил ее рот сжиматься, пока вокруг губ не появились маленькие морщинки.

— Это не так.

— С тобой что-то случилось.

В тот момент, когда она это сказала, легкий ветерок прошелестел вокруг нас, набросив ее челку на глаза. Она подняла руку, чтобы убрать ее назад.

— Со мной тоже что-то случилось. Я не знаю, что это, Нэш, но между нами точно что-то происходит.

— Ничего между нами не происходит.

— Если бы ничего не происходило, ты бы не избегал меня.

Она шагнула ближе, и я не стал отступать, проявляя этим свою слабость, но не смог скрыть, насколько учащенным стало мое дыхание. И она заметила это.

— Если бы ничего не происходило, ты бы не стал так нервничать, когда я приближаюсь к тебе.

Я сделал шаг назад — вынужден был, и решил, что она последует за мной. Уиллоу была напористой девушкой, из тех, кто не отступает только лишь потому, что ты хочешь этого. Она впивалась в твою голову острыми и длинными когтями и не отпускала без боя. Частично мне нравилось это в ней. Другая часть меня — та, что настойчиво напоминала, что мне не нужно ничего, кроме моего интеллекта и амбиций чтобы получить то, что я хочу, считало это навязчивыми и несносным.

Но нельзя избавиться от женщины с когтями, просто оттолкнув ее. Приходится наносить удары и причинять боль. Мне хотелось ранить Уиллоу так глубоко, чтобы у нее не осталось выбора, кроме как сбросить меня, как ядовитую бомбу.

— Я нервничаю, потому что ты сумасшедшая. Определенно. Ты мне не нравишься.

Я добавил немного сердитости в свой голос, не обращая внимания на то, как широко раскрылись глаза Уиллоу на мое оскорбление и как она раскрыла рот, словно рыбка гуппи из аквариума.

— Между нами ничего не происходит.

— Я не сумасшедшая.

Она не верила мне, и я понимал почему. Она видела ауру. Она была той самой девушкой, которая затащила меня в свой дурдом в стиле бохо, потому что один лишь взгляд на меня подсказал ей, что со мной что-то не так. Я бы не признался ей, что она была права. Но по тому, кем она была и как себя вела, дало понять, почему она была настолько оскорблена. Я готов был поспорить, что это был не первый раз, когда кто-то называл ее сумасшедшей. И это чертовски злило ее.

Мне было больно видеть, как она хмурится, но мой план заключался в том, чтобы держать ее от себя подальше. Мой план заключался в том, чтобы помнить о работе, на которую я потратил годы и не отвлекаться, потому что я уже почти добился своего, почти сделал это. В мои планы не входила какая-то белокожая девчонка-хиппи, которая многое обещала одним только своим взглядом и ожидала того же от меня.

Мне нужна была ее злость. Мне нужно было, чтобы Уиллоу возненавидела меня.

— Как скажешь, психопатка.

Я ожидал что она будет бушевать и сопротивляться. Набросится на меня. Вместо этого она не вздрогнула и даже не нахмурилась в ответ на мое оскорбление. Было похоже на то, что она ожидала, что я окажусь засранцем. И, черт возьми, я не был готов к тому, какой невозмутимой, жесткой и прямолинейной она может быть. Она лишь провела рукой под подбородком и нахмурилась с грустью и отвращением, чтобы продемонстрировать, что видит меня насквозь.

— Ты такой трус.

Это был удар в самое нутро — чувство ненавистное мне, и я изо всех сил постарался не показать этого на своем лице.

— Что ты сказала?

— Ты слышал меня и знаешь, что это правда.

Она стояла передо мной на расстоянии трех маленьких шагов, насмехаясь надо мной и упрекая.

— Ты спасаешься бегством. Ты почувствовал что-то между нами. Той ночью в моей квартире, потом в твоей. Что-то происходит. Я понятия не имею, что именно, но ты тоже это чувствуешь.

— Нет. Это не так!

Уиллоу отступила назад, когда я закричал, но не дрогнула. Я отчаянно держался за свою ложь, несмотря на ощущение того, что меня перехитрили.

— Прости, что разбил твой пузырь, психопатка. Но нет. Все дело в том, что у меня есть сумасшедшая соседка, которая постоянно оставляет у моей двери кексики. Та самая сумасшедшая соседка, которая затащила меня в свою квартиру в первую же ночь нашего знакомства, потому что поклялась, что видит мою «ауру».

Я постарался подчеркнуть это слово как можно более язвительно.

— Так что да… как я и сказал… ты чокнутая.

Уиллоу оставалась невозмутимой. С бесстрастным выражением лица и жесткими сверкающими глазами. Она не купилась на мои оправдания, и этот ее взгляд пригвоздил меня к земле, несмотря на поднятый мной шум и то дерьмо, которое я пытался выплеснуть на нее. Уиллоу могла быть немного странной, могла находиться в своем собственном мире, но она ни черта не боялась: ни меня, ни моего громогласного крика, ни того, что бурлило между нами — того, что я отказывался признавать.

— Ты с этим разберешься. Со временем, — сказала она, отступая назад. — Однажды ты преодолеешь свои проблемы и признаешь, что я права.

— Я, черт возьми, не сделаю этого.

— А когда признаешь, — перебила она, приподняв бровь, с любопытством и легким беспокойством, прежде чем выражение ее лица изменилось и губы дрогнули. — Возможно, тогда, Нэш, ты перестанешь убегать от того, что тебя так пугает.

Это был еще один момент, поразивший меня до глубины души. Я слышал это выражение лишь однажды в жизни, и никогда бы не подумал, что услышу его еще раз, из уст Уиллоу.

— Я лишь надеюсь, что все еще буду рядом, когда ты будешь готов признать это.

Она покинула крышу, схватившись за свою косу. Когда она добралась до лестницы, волосы распустились и рассыпались беспорядочной массой по ее спине. Я молча смотрел ей вслед, а сердце в моей груди билось как барабан.

Единственный раз, когда я слышал о том, что чего-то боюсь, была реплика в адрес девушки по имени Сьюки в моем сне. Но Уиллоу никак не могла знать об этом.

Не так ли?