Бесконечные мы

Глава 5

Уиллоу

— Как ты думаешь, во сколько вернется Микки?

— Сегодня вечер бинго, помнишь? В ночь бинго он даже на телефон не отвечает, если только не выигрывает, а он никогда не выигрывает.

Квартира Нэша нравилась мне почти так же, как и моя собственная, а это говорило о многом, потому что я была совершенно влюблена в свою квартиру. Я все еще не могла поверить в свою удачу, что одному из давних университетских приятелей моей мамы понадобился кто-то, чтобы занять его квартиру, когда он решил переехать в Нью-Гэмпшир. Квартира в аренду в Бруклине? Да, черт возьми. Я никогда не съеду, если только меня не заставят. Подозреваю, что Нэш тоже не собирается, и, учитывая, как чисто и уютно он обустроил свою квартиру, я его хорошо понимала.

Я понятия не имела, кто был изображен на некоторых плакатах на стенах в его квартире. Кроме Геймана, конечно. Все знают Геймана, и я полагаю, что Эйнштейна и Диззи я тоже узнала. Я не переживала по поводу того, что другие личности были мне незнакомы. Казалось, что я попала в какой-то постмодернистский высокотехнологичный мир, который так и просился, чтобы его исследовали.

Здесь висели вставленные в рамки плакаты с изображением музыкантов, писателей и ученых — красивых мужчин, чьи лица рассказывали истории, одним лишь взглядом выражающие суть вещей. Они контрастировали с практичной обстановкой остальной части его дома; чистым, мятным запахом, который доносился из кухни, и книгами, расставленными по цвету и размеру на черных металлических полках. Личных вещей было очень мало — только несколько фотографий Нэша и девочки, которая была так похожа на него, что наверняка являлась его двойняшкой. На фотографии им было не больше восьми лет, но на его лице была улыбка, честная и открытая, а его глаза орехового цвета искрились, когда он улыбался ей. Не было ни одной фотографии родителей или друзей. Я не могла не задаться вопросом, почему только его сестра заслужила рамку на центральной консоли его развлекательного центра, но я не чувствовала себя вправе спрашивать об этом. Пока нет.

Когда я была здесь в последний раз, времени на осмотр было мало. Нэш не выспался и был вымотан. Все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы привести его в порядок и заставить заснуть.

Но теперь я застряла здесь, по крайней мере, до тех пор, пока управляющий не вернется с бинго.

«Не могу поверить, что я забыла ключ».

Еще один дурацкий чих. Такими темпами я потеряю сознание от недостатка притока крови к сердцу. Знаете ли вы, что, когда вы чихаете, все ваши органы просто останавливаются? Ни сердцебиения, ничего. Чихание опасно для здоровья.

— Вот, — сказал Нэш, протягивая мне что-то, пахнущее как виски, которое пил мой прадед, но от него шел пар, как от горячего чая, и оно приятно чувствовалось под моими замерзшими пальцами.

— Что это?

— Горячий тодди⁴⁶. По старинному семейному рецепту.

Он стянул полотенце с моих плеч и начал сушить кончики моих волос, такими знакомыми и приятными движениями. Определенно, это было так не похоже на него. Мне это нравилось — Нэш Нэйшн, крепкий на вид технарь, который заботился обо мне так, как сам считал нужным.

— Мммм… — тоненький, удовлетворенный возглас вырвался из меня без моего на то позволения, но я не пыталась его заглушить. Было так чудесно, когда Нэш суетился вокруг меня, в этой тихой и почти, но все же не в полной мере интимной обстановке. Это чувство было… знакомым, и я пока не понимала почему.

— Пей, — сказал он, когда я уставилась в пространство, пыхтя, как старушка, когда он проводил полотенцем по моим мокрым волосам.

Я послушалась его команды и издала более глубокий, удовлетворенный звук, когда «тодди» согрел меня изнутри, погрузив в ощущение, близкое к легкому опьянению.

— Вкусно, да? — спросил он, и я услышала шутливые нотки в его голосе. Должно быть, я казалась ему смешной, жалкой и никчемной, но сейчас я и правда не могла справиться со всем сама.

— Уиллоу?

Ощущений было слишком много, и в голове все расплывалось. Меня окутывал туман, а теперь еще Нэш проводил пальцами по моим волосам — мягко и нежно, излишне ласково и, в то же время, так желанно. Что же все-таки было в том напитке? Я подавила зевок, но Нэш подхватил меня, потянул к себе на диван, и я позволила ему это. Мне понравилось, быть убаюканной, потому что так я смогла почувствовать себя слабой и беззащитной. Я никогда раньше не позволяла мужчинам проделывать это со мной, но в данный момент тепло, окружавшее меня, сделало меня беспечной, оставляя меня глухой к предупреждениям, которые обычно возникали в моей голове, когда я оставалась наедине с малознакомым мужчиной.

— Микки уже вернулся? — рассеянно спросила я сквозь очередной зевок, но Нэш остановил меня, потянув к подушкам и обхватив меня руками. В комнате стало тихо, как в промежутке между горячкой и покоем, где-то между сном и бодрствованием. Я устроилась там, в комфорте и безопасности, думая о том, куда я попала, и как долго я там пробуду. Я чувствовала себя защищенной. Это ощущение казалось очень знакомым, и поэтому я позволила сну захватить меня.

***

Вашингтон, округ Колумбия

На моем новом платье с цветочным принтом было два пятна. Я не была уверена, был ли это кетчуп от гамбургера, который я съела по дороге в библиотеку, или капельки крови от шпильки, которую я использовала, чтобы разделить свои накрашенные ресницы после того, как провела почти час, колдуя над своим лицом сегодня утром. Она уколола мой палец, когда я неосторожно взяла ее в руки, и крошечные кляксы крови остались на ткани.

Красный на розовом. Глупо, конечно, но это напомнило мне окровавленный розовый костюм Джеки Кеннеди в день убийства президента Кеннеди. Боже, неужели это произошло всего четыре года назад? Мысль пришла словно из ниоткуда, и я попыталась вернуть все свое внимание к маленьким капелькам. Пятна были заметными, поэтому я старалась, чтобы Айзек ничего не заметил. Он сидел рядом со мной, склонившись над листом бумаги на столе перед нами — большим текстом, написанным аккуратным, ровным почерком, который напоминал мне шрифт печатной машинки. Он опирался на свою крупную руку, продолжая медленно писать, ударяясь при этом локтем о потрепанный экземпляр буклета «Человек другому человеку» Каунти Каллена, который я одолжила у него и вернула, когда мы встретились сегодня вечером.

— Как думаешь, мне стоит упомянуть о работе, которую я проделал в своей церкви? Нам пришлось заново отстраиваться после того первого пожара, а еще я убедил пастора в необходимости библиотеки. Я соорудил книжные полки и даже расставил книги, когда мы их получили. Быть может, это сделает меня более… как ты там сказала? «Жизнеспособным кандидатом» или как ты выразилась?

— Я думаю, что это не повредит.

Он улыбнулся, когда я кивнула, и уже не в первый раз мой взгляд ненадолго задержался на его полных губах и ямочке на правой щеке.

— Вы действительно так считаете, мисс Райли?

— Да.

Я дотронулась ладонью до сердца — в качестве утрированной клятвы, и тут же пожалела, что сделала это. В результате взгляд Айзека упал на красное пятнышко.

— И мне бы хотелось, чтобы ты перестал называть меня мисс Райли.

Он перевел взгляд на мое лицо. Светлое золото в его темно-янтарных глазах, казалось, слегка искрилось, но это могло происходить только в моем воображении. Я немного дурела от этого мужчины и постоянно придумывала какие-то невероятные вещи, которые могли выражать его глаза или то, как его голос, такой глубокий и знойный, творил свою магию, когда я слышала, как он мурлычет или напевает что-то себе под нос.

— От некоторых привычек трудно отказаться.

Легкая улыбка, которую вызвало мое несмелое замечание, слегка сползла с его губ, но Айзек продолжал наблюдать за мной, не сводя с меня внимательного взгляда, словно хотел, чтобы я уловила какой-то более глубокий смысл.

— Ты знаешь, что это не то, чего здесь ожидают…

Улыбка исчезла с его лица, и он слегка ощерился на мое мягкое наставление.

— Здесь?

— В… это не… ты больше не в Джорджии, Айзек.

Я двинула подбородком в его сторону, надеясь, что не перехожу никаких границ. Он понимал, кто он и откуда. Похоже, это осознание давалось ему нелегко, учитывая, что я уже более двух месяцев просила его называть меня «просто» Райли.

— Хммм…

Это был странный звук — что-то невнятное и тихое, что, казалось, вырвалось из его горла без его разрешения. Это было согласие, которое, как я думала, я могла расслышать.

— Я лишь имею в виду, что здесь так не принято…

— Неужели?

Он уселся, опираясь рукой на пустой стул у себя за спиной, желая, по всей видимости, оставить между нами хоть какое-то пространство. Мне потребовались все мои навыки, чтобы заставить его сесть рядом со мной, даже за один стол. Айзеку было важно, как все будет выглядеть со стороны, и не имело значения, что я лишь помогала ему с оформлением заявки на поступление в Университет Линкольна. Неважно, что было уже почти десять вечера и, кроме его друга Ленни, мы были единственными, кто оставался в библиотеке. Он все равно вел себя настороженно.

— Да, — я развернулась на своем месте, повернувшись лицом к нему. — Определенно, да.

Айзек не был похож на других мужчин, которых я знала, не считая моего отца и моего брата Райана. Большинство парней моего возраста считали вполне приемлемым разговаривать со мной свысока, как будто из-за того, что у меня есть грудь, следует немного упростить то, что они говорят, как бы снизойдя до моего уровня. Айзек был другим. Он не пытался ничего упростить для меня, в особенности свои мысли. Он относился ко мне как к равной.

— Ну, так почему бы тебе не рассказать мне обо всем подробнее?

Но, видит Бог, он был до крайности упрямым.

— Мы снова будем дискутировать?

— Может, и так, мисс Райли. Вероятно, это не самый плохой план, учитывая, что вы не осознаете, насколько мы с вами разные.

Я открыла рот, привычный аргумент уже щекотал кончик языка, но Айзек оборвал меня, покачав головой и махнув рукой.

— И прежде чем ты начнешь рассказывать о том, что твой папа — адвокат по гражданским правам, и что ты и вся твоя семья ходили на марши и финансово помогали чернокожим студентам, и что это как-то уравнивает ситуацию, я еще раз напомню тебе, что хотя это очень великодушно и благородно, это еще не значит, что весь мир, даже здесь, в Вашингтоне, видит вещи так же, как и ты.

— Я понимаю это. Не такая уж я и простофиля, ты же знаешь.

Я ненавидела жалкое звучание своего голоса, словно подтверждающее то, что утверждения Айзека, вероятнее всего, были правдивыми, даже если я и не хотела, чтобы все было так.

— Я знаю, что ты не простофиля. Ты гораздо более…

В его речи возникла пауза, и я обратила внимание на то, как он затаил дыхание, и на то, как он, казалось, обдумывал свои слова, тщательно подбирая каждое из них.

— Так вот. Вы умны, мисс Райли. Я знаю это наверняка.

— И вы тоже, мистер Айзек.

Ему это понравилось, я поняла это по тому, как улыбка вернулась на его лицо и каким мягким было его выражение.

Айзек был красив. Другого подходящего эпитета для описания его внешности было не подобрать. Он был высоким — даже выше моего отца, рост которого значительно превышал ста восьмидесяти сантиметров. Однако Айзек был шире, с плечами атлета и большими руками, с изящными тонкими пальцами и большими костяшками, из-за которых три его пальца оказались немного искривленными. Я подозревала, что именно поэтому он хрустел костяшками и разминал суставы пальцев после того, как уже больше часа проработал над эссе. Мысль об этом напомнила мне о наших первых встречах, когда всего полчаса сосредоточенной работы над сочинением привели к тому, что между его глазами пролегла глубокая морщинка. Ему было тяжело, но он был слишком горд, чтобы сказать об этом.

— Как твоя рука? Ты уже достаточно долго пишешь.

— Я переживу.

Чтобы продемонстрировать это, он взял карандаш, прокрутив его между пальцами как ни в чем не бывало.

— Я здоров как бык и полон сил.

Я не купилась на это. Отец провел большую часть своего детства на юге, и истории, которые он рассказывал мне о том, как там обращались с черными и нищими белыми детьми, вызывали у меня кошмары. Их часто били на глазах у всего класса, причем зачастую доставалось левшам, которых заставляли писать правой рукой. Я была уверена, что отец был одним из таких детей, и подозревала, что Айзек тоже сталкивался с подобной проблемой.

— У моего… моего отца до сих пор проблемы из-за отвратительных школьных учителей с Юга, еще с тех пор, когда он был ребенком.

Айзек перестал вертеть карандаш и сел прямее, словно готовясь к очередному раунду моего выступления, всем видом выражая сомнение в том, что я имела хоть какое-то представление о том, какой была его жизнь раньше.

— Не берусь утверждать, что я понимаю что-то в твоем прошлом, но папа до сих пор делает эти упражнения, чтобы растянуть связки и суставы своих рук. Я лишь подумала, что они могут помочь тебе.

Он продолжал внимательно наблюдать за мной, а на его лице застыло какое-то неопределенное выражение, которое я не смогла прочесть. Я пожала плечами, скомкав страницы блокнота, как будто для меня не имело никакого значения, хочет ли он продолжать мучиться, даже не пытаясь хоть немного облегчить боль.

— Я имею в виду, если ты хочешь попробовать, я могу показать тебе, или возможно, рассказать о массаже, который делает моя мама, чтобы помочь, когда артрит отца становится по-настоящему болезненным.

Его взгляд на меня был слегка обескураживающим, и я не знала, что с этим делать. Он улыбнулся, хоть и немного принужденно, а в его глазах зажегся огонь, причину которого я не смогла разобрать. По привычке я слегка ссутулилась и положила локоть на свою сумочку, а Айзек тем временем продолжил наблюдать за мной. Вдруг сумка соскользнула со стола, и я кивком поблагодарила Айзека, когда он подхватил ее, а наши пальцы соприкоснулись на секунду, прежде чем он передал ее мне.

Каждое мое суетливое движение было жалкой попыткой отвлечься от того, как пристально он смотрел на меня, и что я, должно быть, казалась ему самым странным человеком на свете. Он прожил вдали от Джорджии и всех реалий той жизни всего год. Я подслушала, как Ленни выгораживал Айзека перед мистером Уэлисом, менеджером по уборке. Тот ворчал из-за опоздания Айзека, а Айзек клялся, что это произошло потому, что он напутал с расписанием автобуса. Ленни уверял их босса, что Айзек все еще адаптируется, пытаясь разобраться, подходит ли ему Вашингтон и где его место в жизни в целом. Мистер Уэлис был хорошим человеком и был не слишком раздражен опозданием Айзека. Он даже поинтересовался, смогу ли я помочь Айзеку с его заявкой в университет, не обращая внимания на то, как громко протестовал Айзек. Прошел целый месяц, прежде чем Айзек стал отвечать на мои приветствия «добрый день» или «приятного вечера». Еще месяц ушел на то, чтобы он стал давать мне прямые ответы на мои вопросы, а попытка завязать наш первый настоящий разговор вызвала у него бурную реакцию, сопровождавшуюся ругательствами, которые, я была уверена, он не хотел, чтобы я услышала.

— Эта чертовка способна выманить самого дьявола из ада.

— Ну, пожалуй, это так, но я бы не хотела, чтобы он начал преследовать меня.

Это короткое замечание заставило Айзека улыбнуться и дало мне возможность впервые увидеть, как светлеет его лицо и как искрятся его удивительные глаза, когда он не угрюм и не пытается игнорировать весь окружающий мир.

— Ты считаешь, что это поможет мне? — спросил он, помахав руками, чтобы напомнить мне о моем предложении. — Иными словами: не думаешь, что это будет пустой тратой времени?

— Вовсе нет.

Я крутанулась на стуле, оставив попытку собрать свои вещи, и встретилась с ним глазами. Наши колени почти соприкасались, и я натянула подол юбки ближе к коленям, прежде чем протянуть руки.

— Вытяни пальцы, как можно дальше, вот так.

Я вытягивала пальцы до тех пор, пока связки не натянулись, затем сжала руки в маленькие кулачки, от чего побелели костяшки.

Айзек сделал над собой усилие, скрыв дрожь полуулыбкой, когда попытался повторить мои движения по растяжке. Затем эта полуулыбка исчезла, и два пальца Айзека свело судорогой, заставив его выругаться себе под нос.

— Ты в порядке?

Я не стала ждать, пока он ответит. Я вообще мало что соображала. Я реагировала так, как учили меня родители. Когда ты видишь, что кому-то больно, кому бы то ни было, ты приложишь все усилия, чтобы помочь ему.

Айзек застыл, а его тело стало абсолютно неподвижным, когда я взяла его за руку. Его пальцы, как и все остальное его тело было напряжено, пока я держала его руку между своих пальцев, массируя суставы и костяшки, сосредоточившись на движениях моих рук, пока я растирала его смуглую кожу подушечками больших пальцев. Он не пытался отстраниться от меня, но и не мог расслабиться под моими прикосновениями, что особенно привлекло мое внимание, когда я перевернула его руку, делая массаж ладони. Затем он издал долгий, глубокий выдох, нежно перебирая волосы на моем лбу. Только тогда я подняла глаза от своего занятия, придя в себя от небольшого шока от того, что я творю.

— Мисс Райли, — наконец произнес он, скользя взглядом по моему лицу, словно пытаясь составить общую картину моего облика, чтобы уловить малейший намек на настороженность или опасения, которые могли проявиться. Но он ничего подобного не обнаружил, я знала это, ничего, кроме удивления от того, насколько бесцеремонной я была, и как много я себе позволила без его разрешения.

Я отпустила его руку, положив ее на стол, прежде чем сглотнуть и отстраниться от него, не в силах сдержать дрожь в пальцах или напряжение в животе. Это был неловкий и странный момент, которого никогда раньше не было с Айзеком с того самого мгновения, когда я ворвалась в его жизнь со своими глупыми улыбками и дурацкими вопросами о погоде и о том, чем он моет полы.

— Айзек… Мне так жаль. Это было непредусмотрительно с моей стороны, и я обычно не…

— Я… я думаю, что, мне, вероятно, это понравилось.

Его выражение лица было слегка насмешливым, уголок его рта дернулся, и он поднял помассированную руку вверх, разминая пальцы и костяшки, как будто мое мимолетное прикосновение принесло хоть какое-то облегчение.

— Это действительно так, я в этом уверен.

— О…

Воздух в этом небольшом помещении был неподвижен, как будто вокруг нас ничего не происходило — ни мерцание ламп над головой, ни низкое пение Ленни этажом ниже, где он драил мраморную плитку вокруг справочного отдела. Звук был тихим, но его можно было отчетливо услышать с открытого балкона внизу.

В этот момент я могла смотреть только на Айзека, миллион мыслей и желаний проносились в моей голове, заставляя кровь шуметь в ушах. А еще всплывали на поверхность надежды — глупые, дурацкие мечты, которые, как я знала, никогда не обретут жизнь. К примеру то, что не будет имеет значения то, кем мы являемся, в противовес тому, что сказал мне насчет этого Айзек, или, что еще лучше, чтобы он взял мое лицо между своими большими ладонями, прежде чем придвинуться ближе — достаточно близко для того, чтобы его рот оказался на уровне моего.

— Я знаю… Я имею в виду, это было невежливо…

— Мне гораздо легче.

Он снова размял пальцы, не обращая внимания на мои извинения, наклоняясь вперед, что вызвало у меня всплеск удивления, когда он приблизился настолько, что я смогла разглядеть, какие густые и длинные у него ресницы и что на левой щеке у него есть слабо различимый шрам. Он напоминал мне перо, парящее с неба в тихий безоблачный день, когда ветер не шелестит в кронах деревьев, а воздух наполнен теплом. Айзек двигался также, почти не шевелясь, мельчайшими движениями, которые сложились в одно легкое прикосновение его большого пальца к моей щеке и медленное, плавное движение, которым он дотронулся моего лица, словно я была чем-то необычным — инопланетянином, которого, как он думал, он никогда не увидит вблизи.

Я хотела раствориться в этом прикосновении. Хотела, чтобы он снова протянул ко мне свои пальцы, и прижался ладонью к моему лицу, чтобы почувствовать хоть малейшее представление о том, что его прикосновения делают со мной — остужают или согревают, насыщая меня ощущениями.

— Айзек… — Это был тончайший шепот — что-то похожее на обещание, которое я хотела дать, но он моргнул от этого звука, и выражение его лица сменилось на изумление и потрясение, словно он только сейчас осознал, что делает. Когда он отдернул руку, я хотела остановить его, и вернуть то прикосновение, чтобы он не сопротивлялся ему. Но Айзек был упрям, и его привычки, от которых он с большим трудом отказывался, были подобны вере, от которой он никогда не смог бы отречься.

— Я благодарен вам за то, что вы помогли мне облегчить боль и помочь с эссе для поступления, мисс Райли.

Он встал, отошел от стола, и у меня защемило в груди, уход Айзека отозвался настоящим импульсом боли в моем сердце.

— Айзек, подожди секундочку, пожалуйста.

Он уже почти дошел до лестничного пролета, засовывая свернутый буклет со стихами Каллена в свой задний карман. Он не повернулся, по крайней мере не сразу, и дал мне приблизиться к нему на расстояние чуть больше трех метров, прежде чем все же встретился со мной взглядом.

— У вас есть парень, не так ли, мисс Райли?

Это заставило меня замереть, и я изо всех сил старалась не обращать внимания на румянец, заливший мое лицо.

— Откуда…

— Здесь так поговаривают. Люди, которые замечают, как вы улыбаетесь мне — те же самые люди, которые говорят мне, что я должен держаться подальше от вас, особенно учитывая то, что этот парень Трент заезжает за вами по субботам и возит вас туда, куда я никогда не смогу попасть.

Он сделал шаг ближе, но чувствовал себя на расстоянии многих километров от меня. Эти пассивные обвинения, которые были сущей правдой, словно сгущали пространство между нами.

— Линкольн не такой уж большой студенческий городок, мисс Райли. Уборщики вроде меня, парни, которые подстригают живую изгородь у вашего общежития, их кузены и женщины, которые убирают туалеты, они все общаются между собой. Так вот, они все рассказывают мне о вас, потому что знают, что мы с вами здесь совсем одни, и вы помогаете мне с поступлением в Линкольн.

— Мне… мне все равно, что говорят люди.

Он задвигал челюстью, стиснув зубы так, что мышцы по бокам его лица напряглись.

— Иногда это необходимо. Иногда то, что говорят люди, заставляет других людей переходить к чему-то более серьезному, чем слова.

Айзек постучал пальцем по своему виску, прежде чем нахмуриться, впервые заставив меня почувствовать, что именно мне нужны были жизненные наставления.

— Как я всегда повторяю, мы с вами из разных миров. И никогда не соприкоснемся.

Когда я уставилась на него, не в силах отвести взгляд, Айзек опустил плечи, выдавая себя этим — маленькая, почти несущественная деталь, демонстрирующая то, что он жалеет о чем-то, смягчившая черты его лица и лишившая тон его голоса резкости.

Он снова заговорил:

— Мне не хочется показаться злым…

— Я знаю.

Это были не просто слова, сказанные для того, чтобы смягчить его чувство вины, которое он мог испытывать из-за своего отказа. Но это не означало, что моя грудь перестала болеть или что я поспешу объясниться. Трент не был моим «парнем». Я знала, что люди будут сплетничать о нас с Айзеком сидящими на пятом этаже, когда мы составляем для него рекомендательные письма, пытаясь добиться того, чтобы его эссе для приемной комиссии было привлекательным и красноречивым. Мы занимались этим вдали от сплетен, которые, как я знала, крутились вокруг кампуса — здесь были только мы двое, закрытые от всех, кто мог бы нам помешать.

Вероятно, лучше всего было бы просто уйти, чтобы избавить его от беспокойства о том, что сплетники продолжат досаждать ему из-за его общения со мной. Но что-то внутри моего разума боролось с этим яростно и настойчиво — это был постоянный призыв к тому, что я нужна этому человеку, и еще более громкий сигнал о том, что он нужен мне. Что-то большее, чем просто прихоть, что-то очень знакомое, глубокое, не поддающееся разумному объяснению.

— Ну, тогда, мисс Райли, полагаю, увидимся на следующей неделе, если вы все еще захотите видеться со мной.

Он кивнул, когда я улыбнулась, и сделал два шага назад, чтобы понаблюдать за мной, прежде чем двинуться вниз по лестнице. Я провожала его взглядом еще добрых тридцать секунд, пока не перестала слышать его шаги по мраморным ступеням и пока не поняла, что расстояние между нами достаточное для того, чтобы сесть обратно за стол и позволить своим плохо замаскированным слезам наконец пролиться.