Бесконечные мы

Глава 8

Уиллоу

Эффи Томас была библиотекарем, которая любила говорить посетителям «заткнитесь нахрен», если они слишком громко разговаривали в ее библиотеке. Когда она только устроилась на эту работу, ей делали предупреждения на этот счет не менее полудюжины раз, но она была чертовски хороша в своем деле, и к тому времени, когда она стала главным библиотекарем, ни у кого не хватало наглости запрещать ей кричать на шумных посетителей.

Мы были соседками по общежитию во время учебы в Нью-Йоркском университете в течение двух семестров. Тайком проносили выпивку, для покупки которой были недостаточно взрослыми и целовались с малознакомыми парнями. Я любила Эффи как сестру. По крайней мере так, как, по моему мнению, нужно любить сестру, если она у тебя есть. Кроме того, Эффи увлекалась трансцендентальной медитацией⁴⁸. Моя мама называла это «бредом сивой кобылы», но Эффи не принимала это близко к сердцу, потому что, несмотря на грубые выпады, которыми она бросалась в болтунов в справочном отделе, подобно обезьяне с дерьмом в зоопарке, она была одним из самых спокойных и уравновешенных людей, которых я знала.

В данный момент я была в легком отчаянии и раздражении, поэтому решила, что стандартное мамино средство для снятия стресса «прогулка на природе» на этот раз не поможет. Лучше я позволю Эффи направить меня, если это позволит мне снова обрести душевное равновесие.

— Дыши через нос, Уилл. Выпускай воздух сквозь зубы.

Эффи сидела прямо, а ее колени были напротив моих, когда мы расположились, скрестив ноги, на плюшевых коврах, которыми была устлана моя гостиная. Ее волосы были уложены в элегантную прическу, а косы были обмотаны шарфами оттенка драгоценных камней. Это была сложная, замысловатая прическа, секретом создания которой Эффи никогда не делилась со мной, да и, вероятно, ни с кем другим. Ее топик был немного поношенным, но сшитым из мягкой ткани, а на ногах были красные штаны для йоги, которые облегали ее пышные бедра, словно нанесенная на них краска. Она была красива — с широко посаженными глазами, кожей цвета мокрого песка и губами, которые из-за их пухлости были естественным образом слегка приоткрыты. По обыкновению Эффи была тихой, но в гневе была способна разбить окна в любом помещении своим холодным, безжалостным взглядом или непристойными выражениями.

— Ты меня слушаешь? — спросила она, тыча в меня своим пальцем, ноготь которого был длинным и покрашенным в цвет, который она любила называть «Красная Сучка».

— Вдох и выдох. Дыши спокойно, и когда ты расслабишься, — выдохнула она, и я почувствовал нотку гвоздики в ее дыхании, — тогда и только тогда начинай свою мантру.

Ох. С этим была проблема, или могла возникнуть.

— У тебя она есть, не так ли? Мантра?

Я открыла глаза, натягивая на лицо милую улыбку, чтобы смягчить укор, который может последовать, когда Эффи обнаружит, что я не определилась со своей мантрой. Не то чтобы я не обдумывала и не отбрасывала идею за идеей… Я пожала плечами, и эта высокорослая женщина опустила плечи, постукивая тремя ногтями по деревянному полу у себя под боком.

— Ты серьезно?

— Я не смогла определиться…

— Это жизненно необходимо, Уиллоу. Черт, подруга, сколько раз я уже говорила тебе это? Жизненно необходимо.

— Я знаю… мне жаль.

Эффи усмехнулась, когда я уронила лицо на руки, потирая виски.

— Нэш меня так расстроил…

— Слился?

Я резко вскинула голову, уставившись на Эффи с открытым ртом.

— Наверное, это самое подходящее слово для этого случая. Тьфу ты.

Когда я откинулась назад, улегшись на диванные подушки, которые разбросала по полу, Эффи примостилась рядом со мной, локоть к локтю, пока я смотрела на потолок, не обращая внимания на маленькие трещинки в штукатурке и пыльные клочья, скопившиеся на старой люстре.

— Я же никогда не теряю голову из-за мужчин. Никогда.

Она тепло рассмеялась, и когда мы лежали бок о бок, мне вспомнились долгие ночи в нашем холодном общежитии, когда мы прижимались друг к другу, потому что отопление постоянно не работало.

Голос Эффи прозвучал мило, но слегка с издевкой, что недвусмысленно указывало на то, что меня собираются дразнить.

— Ну, — начала она, подвинув меня к себе, чтобы я легла головой на одну подушку с ней, — на втором курсе был Майка Уайли…

— Это нечестно, ты тоже сходила с ума из-за него. Каждая девушка, у которой имелся сердечный ритм, дурела из-за Майки.

Эффи фыркнула, взмахнув ногтями, как будто мое обвинение не имело под собой никаких оснований.

— Прошу тебя. К чему мне какой-то футболист? У него между ушами пустота.

Я слегка покачала головой, прищурив глаза, наблюдая за подругой.

— Кого, черт возьми, это волновало?

Она снова засмеялась, отмахнувшись от своего же возражения.

— Никого не волновало, что он не в состоянии цитировать сонеты. Там было такое тело…

— И то правда.

Вспышка воспоминаний пронеслась в моей голове и выбила меня из колеи. Зажмурив глаза, я попыталась отгородиться от голосов — от этого низкого, глубокого, насыщенного звука, который я никогда не слышала в реальности, но который звучал так знакомо. Что-то, что я слышала только в своих снах. И это лицо и теплые, темно-янтарные глаза с вкраплениями золота, яркие и добрые. А еще рот…человека, которого я даже не знала… но который так хотела и грезила о нем. В связи с чем, мои мысли были омрачены чувством вины, которое я не могла постичь. Мне некому было изменять, а даже если бы и было, мужчина в моих мечтах не был реальным. Если он и существовал когда-то, то сейчас был бы уже стар, даже старше моих родителей, потому что жил в другом мире. Не в моем.

— Тебе нужна мантра, — сказала Эффи, приподнявшись на локте, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. — Она сфокусирует твои мысли. Это центр, на котором ты сосредотачиваешься, пока твой разум подчиняется воле Вселенной. Мантра — это ключ, Уилл. Я только однажды… — она сделала паузу, и молчание заставило меня перевести взгляд на ее лицо и жесткую линию ее рта, когда она нахмурилась. — Какого черта у тебя такой мечтательный и непринужденный вид?!

— Нет… это…

Здесь было все: сон и эмоции, которые Айзек всколыхнул во мне, притом, что он был лишь воспоминанием — человеком, которого я никогда не знала. А еще Нэш и то, как глупо он убегал — от меня, от жизни, от всего, что считал непреодолимым препятствием.

— Я не могу перестать думать о нем, Эффи, и это выводит меня из себя.

— Подруга, перестань. Это всего лишь мужчина.

Я моргнула, смотря на нее, не в силах вразумить ее тем глупым ошарашенным выражением, которое, без сомнения, было написано на моем лице.

— Дорогая, это не просто мужчина. Это… Нэш… Боже, он просто…

— Занятый?

— Что? Нет! Я никогда бы не посягнула на чужого парня.

— Ну, не знаю, Уилл, мне кажется, ты гонишься за чем-то, чего не можешь заполучить. Ты уверена, что это не так? Что ты хочешь его только потому, что он — это то немногое, что оказалось вне твоей досягаемости, и эта зудящая ссадина, которую ты не можешь расчесать, сводит тебя с ума.

Я окинула ее грозным взглядом.

— Ты с ума сошла? Черт, Эффи, ты же прекрасно меня знаешь.

— И что с того? Он горячий? Настолько ли горячий в действительности?

Когда я приподняла бровь, сомнение моей подруги ослабло и сменилось ухмылкой.

— Что? Как Джесси Уильямс⁴⁹?

— Лучше.

— Шемар⁵⁰?

— Лучше.

Она вскинула руку.

— Да не может этого быть!

— Дело ведь не только в его глазах или улыбке…

— Врунишка.

Она увернулась, когда я швырнула подушку ей в голову, смеясь надо мной и дурацким румянцем, который, как я была уверена, она могла разглядеть на моих щеках.

— Так ты запала на него? Все с тобой понятно. Как вовремя, блин.

— Я пытаюсь организовать свой бизнес, знаешь ли.

Эффи склонила голову и отмахнулась от меня, словно я была немного жалкой.

— Да-да, расскажи мне, как это трудно, мисс «Денежный мешок».

— Это несправедливо.

Я перекинула косу через плечо, по привычке покручивая кончики между пальцами.

— Я не пользуюсь деньгами родителей. Я взяла заем.

— Уилл…

Эффи устремила свой взгляд на меня и продолжила внимательно наблюдать, когда я проскользнула на маленькую кухню, чтобы наполнить чайник для чая.

— Сделай мне одолжение, не начинай читать нотации на тему «ты такая упрямая», ладно?

— Но это так.

— Не в этом дело.

Я достала из шкафа банку с чаем, игнорируя Эффи, когда она потянулась, бормоча что-то под нос, что звучало очень похоже на осуждение.

— Ты и мой отец, вы оба думаете, что я должна просто воспользоваться деньгами семьи, но бизнес не будет моим, если я поступлю так. А так он мой. Полностью, полностью мой. Кроме того, таким образом я познаю, что чувствует каждый представитель малого бизнеса, когда ему приходится разрабатывать бизнес-план и пытаться привлечь капитал. Гордость и опыт. Это важно, Эфф.

Она сидела на диване, скрестив ноги под собой, наблюдая за мной.

— Я и не собиралась читать тебе нотацию… разве что о том, что ты не подобрала себе мантру.

Зашумел чайник, я опустила по два пакетика чая в каждую из наших кружек и принесла Эффи ее чай, в то время как она теребила отделку вдоль бортика дивана, и ее красные ногти впивались в фиолетовую ткань.

— Что ж, — начала я, усаживаясь напротив нее в плюшевое кресло, которое мне отдала мама. Это был шевронный узор (прим.: состоит из повторения перевернутой V-образной формы для создания правильного зигзагообразного узора), который наскучил ей прошлым летом, а его серый цвет хорошо сочетался с лилово-белым пледом, который я накинула на его спинку. — Было кое-что, что постоянно всплывало у меня в голове. Я думаю, это было что-то, что мне приснилось и что я не могу забыть, хотя не могу точно вспомнить, откуда это взялось.

— Это те самые сны, о которых ты рассказывала мне? С рыжей девушкой и уборщиком?

— Нет. Это другое, что-то более давнишнее, что-то, что я не так хорошо запомнила…

— Сон не имеет особого значения, милая. А вот мантра… Какая она?

Когда я попыталась вспомнить сон, детали оказались размытыми. Оставались лишь краткие воспоминания, но которые казались очень отчетливыми — там был ночной ветерок и фиолетовое небо. И юноша, чьими глазами я видела происходящее. А также девушка, которую я любила больше всего на свете, и обещание, которое не давало покоя — то, вокруг чего вращался их мир… и мой в том числе… оно проникало в мое сердце все больше и больше.

— Всем своим существом.

Я произнесла это поверх ободка своей кружки. Тепло от горячей жидкости согревало мою кожу, пока Эффи смотрела на меня, ожидая объяснений, которые я не была уверена, что смогу ей дать.

— Я сама не знаю, что это означает.

Сделав глоток, наблюдала, как она делает то же самое.

— Сработает ли это?

Эффи допила свой чай и улыбнулась, возвращаясь на пол, к разложенным на нем коврикам, одеялам и подушкам, что создавало удобное место для концентрации и медитации.

— По крайней мере, это уже что-то, для начала.

Мы снова уселись на пол лицом друг к другу, и по настоянию Эффи, я позволила словам сложиться в моем сознании, проталкивая их через губы мягко, но вдумчиво.

— Всем своим существом, — произнесла я себе под нос, как шепот, предназначенный только для моих ушей.

Возможно, это было воспоминание о надежде. Возможно, обещание, данное за несколько десятилетий до этого момента, которое имело значение тогда. Чем бы оно ни было, я взяла его себе на вооружение, не зная, кому оно предназначалось — мужчине из моих снов или мужчине, которому нравилось делать вид, что я не имею для него никакого значения.

«Всем своим существом», — мысленно повторила я, позволяя тишине окружить меня и позволяя моему дыханию, энергии и совокупности мыслей и воспоминаний убаюкать меня в другом времени и пространстве.

Я обрела равновесие, и оно привело меня в прошлое.

***

Вашингтон, округ Колумбия

Лицо Айзека занимало мое внимание большую часть выходных. Я была опечалена и это не осталось незамеченным.

Я расправила юбку и положила лоб на руку, спрятавшись среди стеллажей, удивляясь, как могла я быть такой идиоткой и позволить этому зайти так далеко. Я была здесь только потому, что библиотека казалась мне безопасной. Здесь было тепло, что не вязалось ни с выложенными камнем каминами в четырех зонах отдыха, ни с высокими потолками, достигающими пятнадцати метров и даже более, ни с несколькими ярусами стеллажей, которые, казалось, уходили в облака, видневшиеся сквозь стекло на самом верху потолка. Это место было старым — почти таким же старым, как и сам Университет Линкольна. А книги? Тысячи и тысячи, занимавшие десять этажей. Каждая полка была заставлена сотнями книг, некоторые из которых только вышли в печать, а некоторые были старше моих предков.

Здесь все было похоже на за́мок, и я, крошечная девчонка, которой я и была, чувствовала здесь себя в безопасности, вдали от приподнятых бровей жителей города, где женщины все еще не были таким уж привычным явлением в нашем университете или в любом другом, расположенном в округе Колумбия. А в этом месте не имело значения: богатая ты или бедная, черная или белая, мужчина ты или женщина.

И здесь не было ублюдков, которые теряли самообладание и наносили удары.

«Не позволяй никому заставлять тебя опускать свой взгляд, мой маленький перчик».

Папа говорил это так часто, что я стала повторять это про себя как напоминание о том, чего от меня ждут. Мои родители ожидали, что я стану кем-то выдающимся, но я и сама требовала от себя совершенства. Это было глупо, но я хотела, чтобы они гордились мной. Подобного совершенства ожидал и Трент. И какой же дурой я была, позволив ему продолжать думать, что это нормально — требовать от меня идеала. Но его представление о совершенстве и мое не совпадали. И никогда не будут.

Моя губа все еще пульсировала, и когда я вытерла кровь, мой гнев разгорелся с новой силой. Он превратился в неистовый пульс ярости, который я пыталась удержать в глубине своей груди, где скрывались все мои тревоги и печали. Нельзя было позволить гневу взять надо мной верх. Если бы это произошло, то он бы победил, сделав меня такой, какой я не хотела быть. Слабой. Истеричной. Неуправляемой.

Но было чертовски трудно постоянно напоминать себе об этом.

Мои родители были бы огорчены, но не из-за меня, конечно. Они огорчились бы из-за того, что я позволила себе так расстроиться и не оправдать их ожиданий. Трент не преминул напомнить мне об этом. Ожидания существовали всегда.

— Твой отец не захочет, чтобы сенатор Мэнсфилд узнал об этой неприятности, Райли. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Поскольку мой отец работает в штате президента, слишком многое зависит от принятия закона об избирательных правах, а мы все так много работали над ним. И твой отец тоже. Было бы постыдным позволить любым другим проблемам беспокоить твоего отца или наш комитет, когда все они должны быть сосредоточены на других вещах. Важных вещах.

Он был трусом. И кроме того, Трент был преисполнен самодовольства. Моему отцу было бы все равно, что подумает отец Трента об этом, зная, что тот поднял на меня руку. Мой отец был крупным мужчиной со вспыльчивым характером, а я была его единственной дочерью. Он бы набросился на Трента без раздумий. Но в этом-то и была проблема, не так ли? Папа неустанно работал, помогая Мэнсфилду положить на стол президента закон об избирательных правах. Это было очень важно. Колоссально. Мне нужно было помнить об этом, прежде чем рассказывать ему о том, что Трент Дэкстер ударил меня, когда я сообщила ему, что хочу положить конец нашим отношениям.

Мои родные ждали меня домой на выходные. Мамина сестра прилетала из Европы в воскресенье утром. Но я не могла позволить им увидеть меня с разбитой губой и обессиленной от гнева и стыда. Мои родители пережили гитлеровский террор и на фронте, и в концлагерях. Они были стойкими и сильными. Я не могла позволить им увидеть меня такой, какой они не должны были видеть.

Мое лицо было мокрым и липким, и я шмыгнула носом так громко, что звук разнесся по библиотеке, как рекламный слоган, сообщающий о том, что я жалко плачу из-за какого-то ублюдка среди стеллажей «Политика и религия» на четвертом этаже.

Айзеку понадобился лишь этот незначительный шум, чтобы обнаружить меня. Он двигался медленно и тихо, остановившись в начале прохода, чтобы посмотреть налево, прищурившись, и разглядеть меня в полумраке.

— Мисс Райли?

Его голос был мягким, словно он не был уверен в том, что увидел, когда смотрел на проход. Затем он, должно быть, заметил мои рыжие волосы, свисавшие вокруг лица, и двинулся ко мне с приветственной улыбкой. И только когда я вытерла лицо тыльной стороной ладони, шаги Айзека замедлились.

Он присел передо мной на корточки, положив руки на свои бедра и наклонив голову в сторону, как будто хотел взглянуть на мое лицо, все еще скрытое за спутанными волосами.

— Вы не пришли. Я ждал вас. Уже почти пора закрываться.

Его голос был тихим, и чувство вины за то, что я разочаровала кого-то еще, терзало мой желудок, словно пиранья.

— Мне ужасно жаль.

Я шмыгнула, используя ногти, чтобы расчесать колтун из волос.

— Я была занята… кое-чем, а потом я просто… — я махнула рукой, обводя взглядом книги. — … оказалась здесь.

Несостоятельность — это не та эмоция, которую я обычно испытывала. Это было недопустимо в доме моего отца. Ты упорно трудился, и тебя вознаграждали. Если ты работал недостаточно усердно, ты пытался снова. Я не вынуждала Трента бить меня, и прекрасно знала, что это не моя вина, но от этого ощущение, сжигающее меня изнутри, не становилось менее болезненным.

Айзек не произнес ни слова. Ему и не нужно было. Он просто ждал, пока я скажу что-нибудь еще. Тишина вокруг нас стала слишком тягостной, и я заставила себя поднять голову, чтобы посмотреть прямо на него. Я видела, как его глаза быстро переместились на мою разбитую губу, и взгляд стал жестким.

Я ждала целых десять секунд, пока он пристально смотрел на меня. Его внимание было напряженным — оно словно волной прокатилось по моим чертам лица, и я боролась со слезами, так сильно желая позволить ему утешить меня, но боясь показаться еще более слабой и жалкой, чем уже была. Молчание между нами было некомфортным, как и яростный гнев, который начал проявляться в выражении его лица. В его глазах плескалась ярость, а отвращение и ненависть раздували ноздри. Неожиданно слезы, повисшие на ресницах, упали на мою щеку. И в этот момент он, казалось, немного успокоился.

— Я не в самом лучшем виде сейчас.

Это было оправдание, которое он проигнорировал, приподняв костяшкой пальца мой подбородок.

— Вы прекрасны, мисс Райли.

У меня перехватило дыхание. Никто раньше не смотрел на меня так, как Айзек — так, словно я была чем-то примечательна. Словно по городу не бегало с дюжину подобных мне рыжеволосых девушек с темно-карими глазами. Словно моя бледная кожа и миллион веснушек были необычны и интересны. Словно не было этой разбитой губы. Айзек посмотрел на меня так, словно впервые увидел меня, по-настоящему увидел, и мне стало трудно дышать.

Я вздрогнула, когда он прикоснулся к моему лицу, и зажмурилась, когда он протянул платок к моим мокрым щекам и все еще кровоточащей губе. Он приводил меня в порядок, не спрашивая и так нежно, как будто это было то, что он сделал бы независимо от того, хотела бы я этого или нет. И я почувствовала, как напряжение в моей душе рассеивается, ослабевает и растворяется по мере того, как Айзек приводит меня в порядок.

Благодаря ему я чувствовала себя в безопасности — защищенной так, как никто кроме моего отца не защищал меня раньше.

— Мужчина, поступающий так с женщиной, — сказал он, убирая мои волосы за уши, — заслуживает того, чтобы его усыпили, как собаку.

Айзек прервался, и я почувствовала запах сандалового дерева на его коже, смешанный с легкой ноткой хлорки.

— Только скажи, и я усыплю этого пса.

Что-то произошло со мной тогда, яростный прилив чего-то, что заставило меня хотеть только одного — прижаться к Айзеку, и к черту его доводы о наших различиях. Я хотела поцеловать его и не отрываться от него до тех пор, пока у нас не перехватит дыхание. Он хотел отомстить за меня, защитить от опасности, от которой я не могла защитить сама себя, и какая-то маленькая часть меня — древняя и первобытная, находила это необыкновенно привлекательным. Как же сильно мне хотелось позволить ему это, как сильно мне хотелось быть защищенной. Но мир, в котором мы жили, даже в Вашингтоне, как всегда говорил сам Айзек, не позволял свободно нападать на людей и не нести наказания за это. В особенности это касалось такого человека, как Айзек.

— Нет, — наконец ответила я. — Трент не стоит тех неприятностей, которые он может доставить тебе.

— Он не может остаться без…

— Не останется, не беспокойся.

Я вдохнула, и мою грудь сдавило от запаха кожи Айзека и близости его тела к моему.

— Я позабочусь об этом.

Именно тогда я увидела в Айзеке то, чего не замечала раньше. Его непреклонная решимость рухнула, и все оправдания, которые всегда мешали ему хотеть меня, не позволяя и мне показать, что я тоже хочу его, отпали, когда он начал опускать руку, а я прижала ее к своей щеке.

Его кожа была теплой, и я могла почувствовать его мозоли на своем лице. Его верхняя губа была выгнута дугой, а глаза напоминали идеальный круг, в радужке которого янтарь и золото соперничали за доминирование. Не совсем ореховые, а где-то посередине, что говорило о том, что Айзек происходил от людей разных и непохожих.

— Райли… — произнес он.

Это было предупреждением, которое я не хотела слышать. Мой взгляд не дрогнул. Может, я и растерялась перед Трентом, но все же я знала, чего хочу и что для меня лучше, и это не какой-нибудь властный, одетый в костюм задира. И Айзек, мой милый Айзек, принял мой вздернутый подбородок за приглашение, издал глухой гортанный звук, и вот так, одним наклоном головы, прекратил наконец бороться с собой и поцеловал меня.

Мир исчез, и я услышала внутри себя песню сотен голосов, которые звучали так знакомо, но не были похожи ни на что, что я когда-либо слышала раньше. Возможно, это было мое активное воображение, работающее на пределе возможностей. Я мечтала о прикосновении Айзека месяцами, грезила о нем часами, и теперь, когда он был здесь, я поняла, что мое воображение было скучным и жалким. Реальность была гораздо лучше.

Он накрыл мой рот своим, сначала неуверенно, но подстегиваемый моей реакцией и поразительным размахом ощущений, стал действовать все увереннее и увереннее. Айзек хотел меня и принимал то, что я предлагала. Его губы были мягкими и нежными, а его язык дразнил и ублажал одновременно, бережно касаясь моей разбитой губы. Бережно, но боже, абсолютно бесподобно.

Он переместил свои руки, запустив пальцы в мои волосы, удерживая мою голову, и я отстранилась, чувствуя, как он улыбается мне в губы.

— Мисс Райли, — повторил он, но эти слова были похожи на молитву, и я решила, что тогда, когда Айзек смотрел, как пряди моих волос проскальзывают сквозь его пальцы, он мог бы называть меня как угодно, если бы только продолжал прикасаться ко мне. — Ты искусила бы и ангела этими прекрасными волосами. Они так нравятся мне. Тебе идет.

Я откликнулась, притягивая его ближе, желая снова ощутить вкус его рта. Он подался вперед, увлекая меня за собой, прижавшись ртом и губами, мягкими и сладкими, слегка безрассудными и очень жадными, и мое дыхание участилось, расходясь по его лицу, и я приподнялась вместе с ним, прижимаясь к нему, когда он поднял нас на ноги и вжался в меня, и моя спина уперлась в книги на стеллажах, окружавшие нас.

Мое сознание было заполнено мыслями об очертаниях бедер Айзека, когда мы прижимались друг к другу, и о крепкой, направляющей силе его руки, когда он прижимал ладонь к моей пояснице. Я чувствовала себя декадентской грешницей (прим.: декаданс — это регресс, упадок, вероятно героиня имеет себя в виду «падшей женщиной»), которая берет и берет, не заботясь о последствиях.

Но накал страстей и тени, скрывавшие нас, не могли сохранить наши секреты навеки. Как только мы прижались друг к другу, в конце прохода раздался звук — низкое, изумленное проклятие, и мы отпрянули в разные стороны, чтобы увидеть мрачное лицо Ленни.

— Пора запираться, дружище.

Ленни не смотрел на меня. Он не сводил глаз с Айзека, наблюдая за ним так, словно если бы он произнес что-то еще, мир разлетелся бы вдребезги.

— Понял тебя. Дай мне минутку.

Один удар сердца, два. Затем легкий кивок головой, и Ленни развернулся и пошел прочь, не оглядываясь.

Айзек некоторое время смотрел вслед своему другу, а затем снова повернулся ко мне. Прежде чем он успел что-то сказать, я заговорила первой.

— Мне… мне очень жаль, — сказала я ему, надеясь, что он не подумает, что я жалею о том, что хотела его, о том, что мы сделали.

Он резко дернул головой, и я улыбнулась, желая избавиться от его озабоченного выражения лица.

— Нет-нет, Айзек… мне жаль, что нас прервали.

На его лице медленно расплылась легкая улыбка, после чего взгляд Айзека переместился на мой рот, и я решила, что он собирается поцеловать меня еще раз, но он нахмурился и свел вместе брови, проведя кончиком пальца по моей рассеченной губе.

— Я сделал хуже?

— Я не чувствовала ничего, кроме мурашек от твоих поцелуев.

— У тебя мурашки от моих поцелуев?

— Бесспорно.

Он наблюдал за мной пристально и сосредоточенно, и я подумала, расскажет ли он мне когда-нибудь обо всех мыслях, которые я видела на его лице, обо всех секретах, которые он так яростно оберегал.

— Эта история между мной и тобой может привести к большим неприятностям для нас обоих.

— Айзек, я не беспокоюсь об этом. Неприятности случаются, даже тогда, когда мы все предусматриваем. И тогда, когда мы этого не делаем.

Он покачал головой и ласково улыбнулся. Его янтарные глаза сверкали, словно он считал меня наивной, простодушной мечтательницей, которой не дано сдаваться. Айзек подарил мне последний поцелуй, который стал первым из тех, которые, как я молилась, в последствии станут тысячами и миллионами. После чего, прижался губами к моему лбу.

— Пойдем, я провожу тебя до общежития и прослежу, чтобы ты благополучно добралась до него.

И впервые за несколько часов, в тот момент рядом с Айзеком, я почувствовала себя в безопасности.

Образы Айзека и Райли рассеялись в моем сознании по мере того, как рассеялся туман медитации, в то время как я соображала, где нахожусь и что делаю. Затем осознание ударило меня с такой силой, что я поняла все, чего не понимала раньше. Я все еще чувствовала эти сильные руки на своей спине, эти полные губы на своих губах. Айзек казался таким знакомым. Был таким реальным.

Он ощущался точь-в-точь как…

— О Боже! — воскликнула я, вырывая Эффи из ее собственных мыслей, и заставляя ее вздрогнуть и шумно выругаться.

— Что случилось? Подруга, я была в таком хорошем месте…

— Прости, — сказала я ей, вскакивая с пола, чтобы найти свою куртку. — Я должна найти Нэша. Должна сказать ему.

— Что? — спросила Эффи, следуя за мной, пока я искала свои теннисные туфли, а после натягивала их.

Я уже подошла к своей двери и успела открыть ее, когда она остановила меня.

— Скажи мне. Что, по-твоему, ты выяснила?

— Я знаю, почему чувствую что-то между нами. Это прошлое, Эффи. Я уверена, что Нэш и я — мы знали друг друга в прошлой жизни.