Бесконечные мы

Глава 17

Нэш

Все казалось старым и пустым. Затхлым, как похмелье.

Было почти четыре утра, и Уиллоу была везде и нигде. Моя постель все еще была теплой там, где она лежала. Мое тело остывало, и все места, где она меня целовала, начинали неметь.

Уличный фонарь снаружи светил желтым, унылым светом, напоминающим мне о дожде и болезни. Я ненавидел тусклый свет, который проникал в мою комнату через щель между частично открытыми шторами. На подушке с другой стороны кровати лежали три длинные волосинки Уиллоу, я схватил их, и поднес к лицу, чтобы почувствовать аромат жасмина, чтобы напомнить себе, что она была здесь.

Только тогда я сумел заснуть.

***

Новый Орлеан

Здесь были вещи, которые не делались в этом городе. Только не такими людьми, как я. Не тогда, когда вокруг столько глаз смотрели по сторонам, выжидая, что мы сделаем и с кем именно. Ничего не поделаешь, такова была наша жизнь. Некоторые плохие люди любили держать нас под своим контролем. Им нравилось напоминать нам, что еще совсем недавно их род владел нашим. Им нравилось говорить, что мы ничто, и наши дети тоже будут ничем, просто потому что они сами были маленькими, глупыми людьми, лишенными здравого смысла. Они были злыми по своей природе. Так их воспитали, так они и умрут. Господи, помоги нам, они ведь воспитывают малышей, чтобы те были такими же, как они сами.

Когда на тебя смотрят и судят, нужно быть осторожным в выборе компании. На ферме было проще, там не было любопытных глаз, потому что те, с кем мы водились, ясно давали городу понять, где им место. Но здесь, в городе, где нелегальный самогон и дешевый дурман доставались так же легко, как смерть, скука вела к делам дьявольским, и будь мы прокляты, дела шли хорошо.

Некоторые вещи просто не делались. Они были совсем неуместны. Например, Сильв, шастающий возле коттеджа Чамберсов всю ночь лишь потому, что Лили позволила ему засунуть руку себе под блузку. Или то, как Риппер Дин утаскивал с улицы любую девушку с полуприличной улыбкой, не спрашивая ни у кого разрешения. Горькая правда заключалась в том, что старине Рипперу было плевать, уместно это или нет. Или вот еще — то, от чего глаза у зевак становились шире, а жирные языки начинали трепаться без умолку: когда Дэмпси Симонo, белый каджунский парень, чей отец питал особую ненависть к черным, принес мне, светлокожей темной дочери женщины, торговавшей нелегальным пойлом, охапку белых и желтых роз, которые он сорвал прямо из сада своей мамы, удостоенного награды.

Такие вещи случаются, особенно в городе, и люди склонны обращать на них внимание.

— Ты чертов дурак, — я хотела сказать, что мне жаль, что я вызвала такое выражение на лице Дэмпси. Его улыбка стала немного неуверенной, и он опустил руку, все еще сжимая в кулаке эти красивые розы. Но, по правде говоря, он должен был знать лучше.

Трое белых мужчин, которых я уже видела несколько раз возле дома Симонo, наблюдали, как я дернула Дэмпси за рукав и утащила его в переулок за маминым магазином.

— Я принес их тебе, Сьюки. Чтобы тебе стало легче.

— Не говори, зачем ты их принес. Господи, Дэмпси, я и так знаю, зачем ты это сделал.

Ничего не поделаешь. Розы действительно были в полном расцвете, и их аромат, густой и сладкий, перебивал неприятный запах мусора и разбитых бутылок из-под спиртного, которые валялись на земле рядом с нами. Несмотря на ворчание, я взяла цветы и подняла их к лицу, вдыхая сладкий запах.

— Тебе следовало подождать.

— Лучше момента не найти, — он шагнул ближе, уперев ладонь в кирпичную стену у меня за спиной, и я задумалась, осмелится ли он поцеловать меня прямо здесь, где любой мог заглянуть в переулок и увидеть, как мы стоим слишком близко, а наши губы всего в нескольких дюймах друг от друга.

Нет. Это было бы неправильно.

Но именно то, что он потянулся ко мне, что расстояние между нами становилось все меньше и меньше, развеяло туман, навеянный ароматом роз. Дэмпси наклонился, уже закрыв глаза, и я оттолкнула его цветами, уперев их ему в грудь.

— О нет, Дэмпси, — он снова двинулся вперед, выхватил цветы у меня из рук и встал прямо передо мной, а я покачала головой. — Нет, и еще раз нет. Остановись.

— Почему ты хочешь, чтобы я это сделал? — я чуть-чуть ненавидела эту улыбку. Ненавидела, потому что в ту ночь, в рыбацкой хижине, она лишила меня силы воли. Заставила забыть, что я не имела права целоваться с такими парнями, как Дэмпси. К концу той ночи мои губы были опухшими и пульсировали от всех поцелуев. Эта улыбка говорила мне, что Дэмпси хотел, чтобы мои губы снова стали такими же.

— Да ладно тебе… всего один маленький поцелуй. Я ведь принес тебе цветы.

— Ага, из сада твоей мамаши. Ты их украл. Она бы и Волхвам ни одного цветка не дала на рождение Иисуса, не то, что собственному сыну. Особенно когда он собрался подарить их такой никчемной цветной девчонке, как я, — иногда он совсем не думал, и это приводило меня в ярость. Господь свидетель, в какие неприятности он теперь вляпался. — Она тебе задаст, как следует.

— Ах, милая Сьюки, это стоит побоев… ну, стоило бы, если бы ты меня поцеловала, — он был выше меня примерно на три дюйма, и именно эта вытянувшаяся тень отвлекла меня, как и густой запах его волос, чистый аромат мыла, исходивший от его кожи, когда он приблизился. Дэмпси все-таки получил свой поцелуй, медленный и влажный, прежде чем ко мне вернулся здравый смысл, и я снова толкнула его в грудь.

— Хватит. Давай, убирайся отсюда, пока люди твоего отца не увидели нас вместе.

— Я не особо об этом беспокоюсь, — он шагнул ближе, но остановился, когда я одарила его хмурым взглядом. Дэмпси прислонился к стене рядом со мной и вытащил один цветок из букета у меня в руках.

— Он не очень-то жалует Джо Андреса, так что когда этот болван сказал моему папаше, будто ты на него напала… — он замолчал, когда я выпустила из себя приглушенный звук между вздохами, но отмахнулся от моего обеспокоенного хмурого взгляда. — Отцу пришлось вытягивать из него правду. Чертов идиот не хотел рассказывать, что какая-то девчонка его как следует отмудохала.

— Почему они до сих пор не пришли за мной? — горло сжалось, и я до смерти перепугалась, что Дэмпси мог нагрубить своему отцу только затем, чтобы тот не стал меня разыскивать. Но, быстро взглянув на него, я не заметила никаких признаков того, что его избили. Я увидела только ту же милую, широкую улыбку. Та же полная верхняя губа чуть дернулась, когда он улыбнулся. Те же серо-голубые глаза сияли, освещенные чем-то похожим на смех, когда он смотрел на меня.

— Потому что, Сью… — между его вдохами проскользнул смешок, который заставил меня немного расслабиться, а улыбку Дэмпси стать еще шире. — Впервые в своей паршивой жизни мой папаша поверил мне, когда я сказал, что ты не виновата.

— Что… как такое возможно?

— Как я уже сказал, он не очень-то любит Джо. Ему легко было поверить, что тот болван был слишком пьян, чтобы помнить, как вырубился на северном поле. Отец поверил мне, когда я чуть-чуть приврал и сказал, что видел, как тот споткнулся о наполовину сгнивший пень дуба, в который прошлым летом ударила молния.

Это было невероятно. Отец Дэмпси ни в чем с ним не соглашался. Он уж точно не походил на человека, который стал бы слушать сына вместо одного из своих шумных пьяных дружков. Но чем дольше я смотрела на Дэмпси, тем шире становилась его улыбка, и вот так, в одно мгновение, моя тревога перестала казаться такой тяжелой.

— Значит, твой отец не передумает? Они не будут меня искать

В этот момент улыбка Дэмпси слегка померкла, будто он только сейчас понял, насколько я была напугана, как сильно меня пугала угроза его отцовского гнева. Если честно, до тех пор, пока я не высказала это вслух, я сама не знала, насколько обеспокоенной была. Но улыбка Дэмпси и то, как его высокий силуэт заполнил пространство между нами, когда он встал прямо передо мной, заставили меня забыть о том, как мне было страшно.

— Сколько раз мне нужно повторить, Сьюки? — он подошел еще ближе, и я готова была поклясться, что воздух вокруг нас зашипел. Я почувствовала жар, который, как мне показалось, не был связан с весенней влажностью. Шум города исчез, и все, что осталось, — это взгляд парня, которому было наплевать на приличия, взгляд, который пожирал меня, как сочный стейк. — Пока я дышу, я буду заботиться о тебе, — он взял мое лицо в ладони, приподнял мой подбородок, так близко, что наши губы разделяли всего несколько дюймов. Сегодня его дыхание было слаще, чем в субботу, и я на мгновение задумалась, что он съел, что оно стало таким. — Обещаю, — сказал он шепотом.

И как раз в тот миг, когда Дэмпси прижался губами к моим, городской шум и вонь переулка вернулись, как будто сорвали повязку с незажившей раны.

— Что, черт возьми, с тобой не так?

Я никогда не слышала, чтобы Дэмпси кричал так громко, растерянно и ошеломленно. Даже когда он хотел убить своего отца за то, что тот сломал ему ребро, но в этот момент казалось, что его гнев выплеснется наружу.

Сильв оттолкнул Дэмпси от меня, встав, между нами, словно жалкий буфер, чтобы удержать моего друга подальше от меня.

— Тебе пора, Дэмпси. Прямо сейчас, черт возьми.

— Черт возьми, нет.

Они стояли друг напротив друга, меряясь взглядами, как это делают по ночам в городе десятки глупцов. Но это была не ссора из-за женщины, которую оба хотели, и не из-за денег, выигранных или проигранных в кости. Это был мой брат, который всегда любил Дэмпси почти так же, как и меня, и хотел защитить нас обоих. И это был Дэмпси, уверенный, что только он может сделать эту работу.

Когда Дэмпси не подал ни малейшего признака, что собирается отступить, Сильв покачал головой, опустив плечи, как бы давая понять, что он на самом деле не злится.

— Чувак, я серьезно. То, что между вами, должно закончится прямо сейчас.

Мне не нравилось, когда брат принимал решения за меня, и я бросила на него взгляд, сжав губы от внезапной вспышки раздражения.

— Не указывай мне, что делать, Сильв.

— Придется, раз ты не слушаешь, — он даже не посмотрел в мою сторону, слишком сосредоточенный на Дэмпси, словно готовился к драке, если до нее дойдет.

Дэмпси был честным. Всегда таким был, даже тогда, когда его лицо было в крови, а глаз заплыл и закрылся, и тогда, когда моя Басти спросила, как он до такого дошел, он ответил, не делая ни вдоха, чтобы придумать ложь.

— Мой папаша избил меня за то, что я помогал чинить ваш забор, миссис Басти.

Часть меня думала, что он просто не умеет лгать, и потому, когда он посмотрел прямо на Сильва, и с его лица исчезла вся злость, я ему поверила. Думаю, Сильв тоже. И, возможно, именно в этом и была проблема.

— Сильв, я бы никогда не позволил никому к ней приблизиться. Ни своим родственникам… никому.

Мой брат медленно и глубоко выдохнул, как будто хотел, чтобы все, что сказал Дэмпси оказалось правдой. Они давно были друзьями. Может, не такими близкими, как мы с Дэмпси, но Сильв его очень любил. Поэтому я знала, что Сильву было больно говорить Дэмпси, что он хочет, чтобы тот ушел. Возможно, он на самом деле не хотел, чтобы Дэмпси уходил, но в глазах Сильва это был единственный способ обеспечить нам всем безопасность.

Наш мир этого не поймет. Ни сейчас, ни через год. И когда мой брат покачал головой и посмотрел на Дэмпси так, как будто был рад, что он уходит, я поняла, что, возможно, Сильв прав. По другую сторону переулка были люди, одержимые желанием покончить с моей семьей, с любой семьей подобной нашей. Они хотели, чтобы Дэмпси держался подальше, и, скорее всего, сделали бы все возможное, чтобы этого добиться. Именно это его отец пытался вбить ему в голову в течение многих лет.

Сильв снова покачал головой, на секунду потер затылок, как будто спор с Дэмпси сильно его вымотал.

— Ты не сможешь сдержать это обещание. Так ведь? — он был прав. Как бы Дэмпси ни хотел, чтобы я была в безопасности, как бы ни думал, что сумеет это обеспечить, жизнь здесь, в Новом Орлеане, и то, кем мы были в Новом Орлеане, не давали никаких гарантий. Сильв, казалось, понял, что Дэмпси не может дать никаких обещаний. Мы все это понимали. — Так я и думал.

Я вмешалась:

— Сильв, не надо наступать на больное, — это была жалкая попытка успокоить и брата и Дэмпси. Но у Сильва в голове уже укоренилась мысль, что он прав. Он был сыном моей матери. Он был моим братом. И он не отступил бы, пока не вынудил Дэмпси признать правду.

— Он даже собственного никчемного папашу не может удержать от избивания. Ты правда думаешь, что он сможет уберечь тебя от этого человека?

— Я смогу, — попытка Дэмпси прозвучала слабо, его голос был тихим, но глаза снова засияли, зажглись огнем, который, как мне показалось, мог вырваться из его пальцев.

— Ты бы хотел, — Сильв сделал шаг назад и наконец отвел взгляд от Дэмпси, оглядывая переулок, прислушиваясь, словно за тем местом, где переулок сходился с улицей, таилось что-то опасное. — Но это не значит, что ты сможешь.

— Я смогу ее защитить, — снова попытался Дэмпси, резко повернув голову на звук шагов за нашими спинами.

— Это не твоя забота, — мама шла к нам с напряженным, немного грустным лицом, вытирая руки о фартук.

— Миссис Лануа…

— Эта история, Дэмпси, — перебила она. — затянулась слишком надолго. Сьюки становится женщиной. Пора ей думать о том, чтобы завести собственную семью с мужчиной, которого она выберет.

Мое лицо покраснело, а в животе начало нарастать что-то тяжелое и гнетущее. Мама никогда особо не говорила со мной о замужестве, но в последние месяцы все чаще упоминала, что мне бы не помешало привести себя в порядок. Она даже попросила Басти сшить мне два новых платья и отдала мне свои туфли на небольшом каблуке с золотыми пряжками. Я думала, она готовит меня к какой-то работе, может, в доме у богатых людей. Но это? Нет. Об этом она молчала.

— В городе полно мужчин, которым нравится ее внешность, — она даже не взглянула на меня, будто меня здесь вовсе не было, будто я не имела значения. — Мужчин с работой и домом. Мужчин, которые смогут о ней позаботиться.

— Я… я могу…

— Что ты можешь? — мама шагнула ближе, скрестив руки на груди и угрожающе посмотрела на Дэмпси. — Ты женишься на моей маленькой девочке? Ты и Сьюки будете жить в домике на дереве, где гадят и спят совы?

— Мама! — она по-прежнему не удостаивала меня взглядом, сосредоточив все внимание на Дэмпси, нанося удар за ударом, пока его лицо бледнело, а глаза сужались. Она продолжала на него наступать, говоря вещи, которые имели смысл только для нее самой. — Прости, cher (фр.: милый), но это сказка, а мы живем не в выдуманном мире, — она на мгновение замолчала, и выражение ее лица стало бесстрастным, губы вытянулись в длинную линию, но она сжала челюсть, будто ее слова должны были быть приняты за правду. — Тебе пора держаться от нее подальше. Ради вашего же блага.

— Нет, — Дэмпси тяжело и шумно выдохнул. Я никогда не видела его настолько подавленным страхом. Серого цвета в его глазах стало больше, и он снова и снова проводил рукой по затылку, как будто ему приходилось сдерживать себя, чтобы не закричать. — Нет. Вы не можете так поступить, — мама, похоже, была с ним не согласна, она схватила меня за руку и потянула обратно на улицу, подальше от Дэмпси, но он продолжал следовать за нами. Когда он заговорил снова, его голос стал высоким и пронзительным. — Вы не можете меня выгнать. Вы не можете…

— Cher, как я могу тебя выгнать? — сказала мама, отпуская мою руку и поворачиваясь к Дэмпси. — Ты с нами не живешь. Тебе пора вернуться к своим. Быть со своими людьми.

— Вы не можете… Сьюки… — он остановился, протянул ко мне руку. Он почти коснулся моей руки, когда мама оттолкнула его руку и встала между нами, как каменная стена. Дэмпси отступил, и опустил взгляд, будто не смел на нее смотреть. Словно не мог вынести выражения ее лица, когда умолял. Его голос звучал хрипло. — Сьюки… она и есть мои люди. Вы… вы все — мои люди.

— Дэмпси, нет… — прошептала я, прикрывая рот ладонью. В тот момент он разбил мне сердце. Его жизнь и наша переплелись еще когда мы были детьми. Басти промывала его разбитое лицо, мама кормила его, когда его собственные люди этого не делали. А теперь она говорила ему, что он здесь больше не нужен. Выражение боли и печали прорезало его упрямый взгляд, слезы сделали его глаза стеклянными, я не могла этого вынести.

Мама вытолкнула меня из переулка, чтобы я не видела, что она сделает с Дэмпси, чтобы не знала, как именно она заставит его уйти. Но я слышала его слова отчетливо, и каждый звук разбивал мне сердце все сильнее.

— Она — все, что у меня есть, миссис Лануа. Сьюки — все, что у меня есть в этом мире.

Мы с Дэмпси были из разных миров. Мы двигались вместе, как выдры, плывущие бок о бок, позволяя миру вокруг накрывать нас, как волна, несясь и проходя через все. Все это время мы держались друг за друга. Но так поступают дети. Так поступали мы, когда были детьми и не знали о таких вещах, как семья, гнев и различия, которые разделяют людей. Мы не знали о деньгах, о бедности, о борьбе — потому что почти все, что нам было нужно, нам просто давали. Борьба тогда значила не больше, чем игра, в которую мы играли во дворе у Басти. Это было все, о чем мы беспокоились. Это было так же важно и так же реально, как и должно быть в жизни маленьких детей.

Но теперь мы уже не были детьми. Мы двигались к чему-то, чему я не могла дать имя, и посреди всего этого были те любопытные, выискивающие глаза и люди, решительно настроенные против всего, что могло удержать Дэмпси и меня вместе. Они ненавидели нас. Ненавидели за то, кто мы есть и кем хотим быть, даже если сами не понимали почему. Так было всегда, к лучшему или к худшему, и кто мы такие, чтобы менять то, как всегда вращался мир?

Я юркнула в магазин, желая свернуться калачиком и исчезнуть, желая, чтобы мир просто сдуло, пока от него не останется ничего. Но, прежде чем мое желание успело сбыться, за мной вошла мама, захлопнув дверь перед Дэмпси, перед всеми любопытными взглядами, перед всем водоворотом надежды, отчаяния и желания, и тогда я поняла, что мир никуда не денется, но потянет меня за собой.

Миссис Мэтьюс не умерла, пока не умерла. Мама сравнивала ее со старым петухом, который расхаживает, выпячивая грудь, дразня смерть, потому что она слишком сварливая, слишком упрямая, чтобы дать жнецу хотя бы намек на то, что готова покинуть этот мир. Я хотела быть такой же, как она, когда мои волосы станут белыми и редкими, а глаза поблекнут, сделавшись снежно-голубыми.

Надвигалась огромная буря, ее болезненное дыхание хрипело на ветру, а люди по всему городу строили свои планы. Одни собирались остаться и переждать, не боясь того, что может случиться, потому что что-нибудь всегда случается, так зачем бежать. Другие уже уехали, встревоженные спокойствием в воздухе и низкой тишиной, которая, казалось, за ночь расползлась по всему городу. Затишье перед бурей.

Мама считала, что лучше всего спрятать меня в Треме, где ни Джо Андрес, ни Дэмпси не смогут меня найти. Я понимала ее тревогу. Она была такой же, как и моя, но это не значило, что я была в восторге от того, что мама заперла меня именно в доме миссис Мэтьюс, и без того слишком тесном для нее и Бобби. Куда бы я ни шла или ни собиралась, Бобби шла следом. От моей маленькой сопровождающей не было никакого спасения, и мне приходилось выслушивать миллион чертовых вопросов о моем брате и о том, какие девушки, по-моему, ему нравятся.

К третьему дню и очередному заходу на тему «ах, Сильв такой…» я придумала план, как избавиться от этой надоедливой тени и вернуться в магазин моей мамы, к черту все заботы и опасности.

Я просто не могла больше выносить эти вопросы, эту суету и еще один допрос о моем глупом брате. Который, казалось, просто исчез с лица земли. Его, по крайней мере, не прятали в Треме. Сильв, держу пари, вернулся в мамин магазин, и продолжил выполнять заказы и заниматься деньгами вместе с дядей Ароном, будто мир вокруг не сотрясался и не вращался к своему концу.

Немного тряски я бы еще вынесла, но, похоже, единственное, что ждало меня впереди, это очередная партия в домино с Бобби и новые чтения Псалмов, чтобы унять тревогу миссис Мэтьюс о собственной скорой кончине. И буря, которая разразилась с новой силой.

Голос Бобби был монотонным и тонким, когда она читала Священное Писание, как пушинки одуванчика на ветру, но я изо всех сил старалась не осуждать ее. В конце концов, она читала своей умирающей бабушке.

— Ибо Господь наблюдает за путем праведных, а путь нечестивых ведет к погибели.

Даже в этом ровном, тихом тоне стих звучал утешительно. Нечестивые будут наказаны, так обещал Господь. Люди, которые лгут и причиняют боль, вроде Риппера. Мужчины и женщины, как родители Дэмпси, которые из ненависти поднимают руку, чтобы усмирить собственного ребенка насилием. Люди вроде Джо Андреса, считающие, что мир и все в нем существуют ради их собственных больных нужд. Все они, согласно Писанию, получат свою меру справедливости. Их и их разрушение не обойдут стороной. В конце концов их не защитят.

А нас?

Моя мама гнала самогон и продавала его пьяницам и проституткам. Она делала его и для лечения, и для помощи, но было ли этого достаточно? Сильв тайком пробирался в комнату Лили, когда в ее доме все ложились спать и гасили свет, чтобы поцеловать ее и прикоснуться к ней, как будто это было просто чем-то, что нужно было сделать, потому что ему захотелось. Делало ли это мою мать и брата порочными? Компенсировались ли плохие поступки, которое они творили, тем, что они были хорошими людьми?

Эта мысль тяжелым грузом лежала у меня на душе, пока я слушала с крыльца маленького дома Мэтьюс, как Бобби продолжает читать Псалмы, теперь уже громче, чтобы перекричать бурю. Я не думала ни о чем, кроме того, как с нами поступят, когда придет наше время. Я даже не тревожилась из-за ветра и дождя, которые обрушивались на улицу вокруг этого маленького домика потоками и стенами.

Затем, ни с того ни с сего, вместе с ветром пришел холод, и что-то темное и тоскливое навалилось на меня. Внутри, в животе, укоренилось ощущение и не отпускало, пока голос Бобби продолжал звучать без малейших изменений. Это ощущение не давало мне сфокусировать взгляд, и чем ниже опускался голос Бобби, и чем сильнее становился ветер и дождь вокруг меня, тем сильнее был холод на моей коже. Ощущение того, что что-то должно случиться. Что-то плохое.

Я моргнула, пытаясь вырваться из охватившей меня тоски. Поэтому и не заметила сгорбленную фигуру, метнувшуюся к дому, худую, как жердь, но высокую. Брюки липли к его бедрам, а зонт, который он держал, был сломан с одной стороны.

— Сьюки! — крикнул мой брат, бросив зонт на землю, когда добежал до крыльца Мэтьюс. Он быстро помахал рукой, его длинные тонкие пальцы трепетали, как полотнища флага. — Иди сюда, иди же!

Сильв снял с себя мокрую куртку и держал ее над нашими головами, когда я вышла к нему на улицу. Он прижался ко мне, уже весь мокрый, и повел меня прочь от дома Мэтьюсов, в сторону передней части Треме.

— Дядя Арон договорился с одной из тех быстрых и развязных дам из борделя, чтобы она вывезла нас из города, — он притянул меня к себе, когда на нас обрушился сильный порыв ветра и дождя. — Мама хочет ехать в Атланту. Буря становится слишком сильной, люди говорят, дамбы не выдержат и нас всех затопит.

— Она немного опоздала, — сказала я, кивая на очередь из машин и грузовиков, уже застрявших в пробке, с ревущими клаксонами и отставшими, вцепившимися в задние кабины и бамперы, как крысы на тонущем корабле. — Движение будет идиотским.

— Ну, по крайней мере, мы будем ехать в нужную сторону.

Мы прошли мимо еще одной очереди из машин, в которых сидели чертовы дураки, которым было наплевать на углы улиц, где полицейские жались кучками, наблюдая, как толпа, петляя, выбирается из города.

Один из этих полицейских мне особенно не понравился. Его лицо было покрыто шрамами от оспы, а под редкими усами была злобная складка. Я не раз видела, как он шнырял вокруг, когда дядя Арон и Сильв шли впереди меня, чтобы расчистить путь от любопытных, которые могли бы заинтересоваться тем, что я везу в корзине.

— А как же Басти?

— Ее подвезла кузина Этель. Они поехали к своим родственникам в Вирджинию, — когда я ничего не ответила, Сильв взглянул на меня и обнял за плечи. — Она устроилась, как жук в ковре.

Я фыркнула от смеха, и брат остановился, опустив подбородок.

— Что такое? Ты выглядишь встревоженной.

Мы снова пошли, после того как Сильв заметил, как я покачала головой, но он притянул меня ближе, лавируя между людьми и поглядывая по сторонам, высматривая опасность, которая могла двигаться нам навстречу.

— Мне это не нравится. Уезжать, — сказала я, махнув мокрой рукой в сторону толпы и непогоды. — Что-то назревает. Не только буря, — тело сотрясла сильная дрожь, и я изо всех сил постаралась ее подавить. — Я чувствую это нутром.

Сильв посмотрел на меня, оттащил от улицы и визжащих шин ржавого Шевроле, который слишком близко подъехал к тротуару.

— Да брось, черт возьми, девчонка, ты просто тоскуешь по Дэмпси Симоне.

Пока он не упомянул Дэмпси, я, признаться, и не задумывалась о нем. Он то появлялся, то исчезал из моих мыслей, пока я была у миссис Мэтьюс. В основном это была его улыбка и воспоминание о его мягких, полных губах, они заставляли меня гадать, как он там с тех пор, как мама отправила меня в Треме. Большую часть ночей я переживала, что его отец решил, будто Дэмпси врет, и взялся за ремень за то, что он высказался против Джо Андреса.

— Ты что-нибудь слышал о нем? — спросила я Сильва, не обращая внимания на то, как он закатил глаза, будто я дура, раз все еще думаю о Дэмпси. Когда брат меня проигнорировал, я оттащила его с тротуара, чтобы он прижался ко мне под сломанным навесом, из которого лилась вода из щели между двумя толстыми досками. Не то чтобы это сильно помогло, мы оба были промокшими до нитки. — Расскажи мне, что ты слышал.

— Я его не видел, — Сильв попытался выжать куртку, выругавшись себе под нос, когда крупная капля воды упала ему прямо на голову.

— Ты мне врешь.

— Черт, Сьюки, и что с того? — он швырнул куртку на землю и для верности пнул ее ногой, прежде чем дернуть меня обратно на тротуар. — Вы оба ищете неприятности, будто они не погубят вас обоих.

— Сильв… — я подождала, игнорируя его глупую попытку сменить тему.

— Я его вообще не видел с тех пор, как мама велела ему убираться…

— Но?

Перед Сильвом прошли два толстых проходимца, я заподозрила, что это старые приспешники Риппера. Их прищуренные глаза пристально задержались на нас, когда мы направлялись в гущу квартала, откуда, казалось, все спешили уехать. Но мы махнули на них рукой, больше беспокоясь о погоде и о том, как бы успеть к маме и Арону, чем о двух толстых громилах, которые, я была уверена, не смогли бы за нами угнаться, если бы мы пустились в бег.

— Сильв, — сказала я, когда мы переглянулись, без слов решив, что надо идти быстрее.

Он не смотрел на меня, когда заговорил.

— Басти сказала, что сегодня утром видела целую кучу белых людей мистера Симоне, собравшихся вместе, когда Этель заехала за ней. И полицейских тоже, не из округа. Они были из Нового Орлеана.

— Она видела Дэмпси? — я наблюдала, как мой брат пробирается сквозь толпу, и мне не понравилось, каким бледным стало его лицо в тот момент, будто что-то застряло у него в горле, и он не хотел это выпускать. От этого выражения на его лице у меня в горле встал тяжелый, тугой ком.

— Нет, — наконец сказал он, беря меня за руку и ускоряя шаг. — Она сказала, что не видела его уже неделю.

Дэмпси был самым добрым мальчиком из всех, кого я знала, и единственным, кому я когда-либо позволила подойти так близко, чтобы поцеловать меня. Я думала, что, несмотря на то, что мы спешили и вокруг был дикий шум, несмотря на беду, в которую мы, скорее всего, все угодили из-за его папаши, возможно, если наш мир и изменился, Дэмпси станет тем мальчиком, с которым у меня будет шанс быть вместе. Может быть, навсегда.

Мы прошли всего два квартала до маминого магазина, где уже был тротуар, а толпа двигалась медленнее. Я шла за Сильвом, почти не задумываясь о том, куда мы идем и почему улицы наполняются водой. Она плескалась вокруг наших щиколоток, пока мы бежали.

— Сильв… — начала я, дернув его за руку, чтобы он остановился, но рука брата напряглась, и все его тело выпрямилось, как лезвие ножа.

— Сукин сын, — Сильв редко ругался. Басти всегда следила, чтобы мы держали язык за зубами, но в тот момент, глядя широко раскрытыми глазами на то, как в нескольких кварталах от нас мистер Симоне с полудюжиной полицейских врываются в мамин магазин, я подумала, что Басти вряд ли была бы против.

Потом все стало мутным. Темным и густым, словно вода вокруг нас пришла прямо из Манчака, а не из Миссисипи. Сильв сорвался с места, и побежал к маминому маленькому магазину, но его схватили и оттолкнули, когда мистер Симоне встал рядом с большим грузовиком, держа на плече ружье, а Джо Андрес — рядом с ним. Когда я подбежала ближе и увидела дядю Арона и маму, кричащих на трех полицейских и дерущихся с ними, пока вода поднималась им до икр, а мужчины вопили о сухом законе и незаконной контрабанде, я едва различила силуэт мальчика, сидящего в кабине грузовика мистера Симоне.

— Вот эта маленькая сука, — я могла только догадываться, что Джо Андрес указал именно на меня, потому что, когда я направилась к маме, все еще боровшейся с полицейскими и прибывающей водой, мистер Симоне и Андрес загнали меня в угол. — Что можешь сказать в свое оправдание, девчонка? Расскажешь этим копам, как напала на меня? Как пыталась украсть мой кошелек, когда я был слишком пьян?

Он не стоил того, чтобы с ним спорить, это было очевидно, и я рванула мимо него, пытаясь добраться до мамы и дяди Арона, как раз в тот момент, когда им удалось вырваться из рук полицейских.

— Беги, детка. Беги быстрее.

Я не знала, где был дядя Арон и как так вышло, что я опередила его. Я не знала, шел ли за нами Сильв и куда именно вела нас мама. Я знала только одно: дождь теперь лил так сильно и густо, что я могла разглядеть только черный подол ее юбки, мелькавшей впереди, и длинные красные ногти, когда мама протягивала ко мне руку.

Мы добрались к какому-то незнакомому мне зданию и проскользнули внутрь. Разбитые окна были завешаны брезентом, вдоль стен внутри были сложены деревянные ящики высотой футов в десять. Пахло плесенью и землей, потом и дождем — всем тем, что стекало с нашей с мамой кожи и волос.

— Не шевелись, — сказала она, притягивая меня к себе, когда мы спрятались под деревянной лестницей, заваленной рваными брезентами и наполовину сломанными ящиками. Она кивнула в сторону обгорелого пятна в виде круга, у подножия лестницы, и я, пытаясь отвлечься от бешеного стука сердца и дрожи, сковавшей руки и пальцы, подумала, не здесь ли находят приют бродяги, когда ночи в городе становятся холодными и дождливыми.

Снаружи дождь заглушал почти все звуки, но голос мистера Симоне доносился отчетливо, и я слышала, как мой брат кричал, умоляя о чем-то, чего я не могла расслышать.

— Если мы будем тихо и неподвижно сидеть, — прошептала мама, — может, они уйдут и отступят…

Она сказала это так, будто действительно в это верила. По крайней мере, в течение нескольких секунд. Ее редкая улыбка была широкой и искренней, словно она думала, что так сумеет дать мне немного утешения. Может, заставить почувствовать себя менее безнадежной, чем я чувствовала себя в тот миг.

Но моя мама знала так же, как и я, что они не отступят. Не тогда, когда считают себя правыми, а такие люди, как мистер Симоне и Джо Андрес, всегда считали себя правыми — особенно когда делали работу дьявола. А это, должно быть, и была работа дьявола, иначе как можно было разжечь огонь, когда за стенами бушевал самый настоящий Ноев потоп.

Дым начал валить прежде, чем мы поняли, что происходит. Голос Сильва был паническим и громким, и я клянусь, что слышала еще кого-то, другой голос, не моего брата, умоляющего о чем-то, чего я не могла расслышать.

— Они выйдут, — сказал мистер Симоне голосом, рассчитанным на то, чтобы его услышали, и в этих словах звучало слишком много смеха. — Не волнуйся, выйдут.

Дым становился все гуще, валил все сильнее, мама схватила меня и потащила к противоположной стороне комнаты, где воздух был чуть чище. С широко раскрытыми глазами, она метнулась к окнам и вскрикнула, когда, сорвав брезент увидела по ту сторону Джо Андреса с пистолетом, направленным прямо на нее.

— Выходи, девчонка. Давай же, — между зубами у него был табак, а в глазах горел тот же жадный огонь, что и в ту ночь, когда он разорвал на мне рубашку. — Не заставляй меня повторять.

Когда я начала кашлять, потому что дым стал черным, а одна сторона здания уже пылала жарким, ярким пламенем, мама потащила меня к шаткой лестнице, ведущей к платформе в направлении мостика на втором этаже. Высоко в стене зияло большое отверстие в виде окна, вероятно предназначенное для погрузки, оно было разбито и открыто для стихии, а над ним к поперечной балке была прикреплена массивная цепь. Поднимаясь по этой провисшей лестнице по две ступеньки за раз, мама крепко держала меня за руку, думая, наверное, что если мы доберемся до крыши, то сможем перепрыгнуть на соседнее здание. Но с платформы мы увидели, что впереди мостик обрывается посередине, и дотянуться до разбитого окна можно только по той длинной цепи.

— Ты маленькая, Сьюки, я хочу, чтобы ты туда залезла, — голос мамы был диким, прерывистым, она кричала сквозь рев пламени, задыхаясь от кашля, раздиравшего ее легкие. Она сняла платок, которым завязала волосы, и обмотала им мой нос и рот, пытаясь улыбнуться мне сквозь дым, пытаясь придать мне смелости. — Ты сможешь, детка. Я знаю, ты сможешь.

— Мама, нет. Я не могу, — я взглянула на разбитое окно, в двух этажах над землей. — Слишком высоко. Это слишком высоко.

Тогда она встряхнула меня, как тряпичную куклу, впившись пальцами в мои руки.

— Слушай меня, девочка. Ты полезешь туда и будешь карабкаться по этой цепи, — мне не нравилось, как дрожал ее голос. Моя мама была сильной, жесткой, как гвоздь. За всю свою жизнь я ни разу не видела, чтобы она плакала или тревожилась о чем бы то ни было. А теперь она говорила со мной так, будто была в отчаянии, будто почти умоляла, а моя мама никогда в жизни ни о чем не умоляла. — Ты можешь сорваться, можешь добраться до соседнего здания, но ты не сгоришь в этом доме.

В этот момент по боковой стороне здания пронесся обратный поток воздуха. Снизу до нас донеслись крики и голоса, призывающие нас убираться с лестницы и выбираться наружу. Но огонь уже стал слишком сильным, и все нижние окна и двери были охвачены пламенем. Пути вниз больше не было, оставалось только идти наверх.

Мама зашлась влажным, хриплым кашлем и задыхаясь, встала на колени, чтобы вдохнуть воздух, не затянутый дымом, но в здании почти не осталось ничего, кроме этого темного, смертельного чада. Она сильно толкнула меня к отверстию и к ржавой цепи, свисавшей с балок над головой.

— Мама, я не могу тебя бросить!

— У нас нет выбора, детка.

Она посмотрела на меня, ее лицо было мрачным, глаза покрасневшими и полными слез, мне стоило огромного труда вспомнить, чего она от меня хочет. Она назвала меня «детка». За все годы она ни разу так меня не называла. Моя мама хотела, чтобы я выбралась из этого здания. Она толкнула меня к свободе, свежему воздуху и безопасности. Моя жизнь была для нее важна — она хотела, чтобы я жила.

— Мама…

— Иди, Сьюки. Уходи, сейчас же.

Я повернулась, чтобы посмотреть на отверстие над головой. Дыма было так много, что я могла разглядеть лишь тусклую серебристую полосу цепи, свисающую вниз. За моей спиной мама замолчала, но я была слишком напугана, чтобы обернуться, и отчаянно пыталась собрать в кулак всю свою храбрость, пока мир вокруг рушился. Я слышала и чувствовала, как скрипят доски под моими ногами, и, в отчаянии, прыгнула к цепи, обхватив ее руками и ногами, повиснув над наполовину обвалившейся платформой как раз в тот миг, когда она скрипнула и сломалась пополам, упав в темноту внизу. Мама упала вместе с ней.

— Нет! Нет, мама! Мама!

Но она меня не слышала. Я держалась за цепь, как за спасательный круг, боясь, что если хоть на мгновение ослаблю хватку, то присоединюсь к матери в пламени внизу.

— Сьюки! Сьюки, посмотри сюда…

От моего движения цепь качнулась и наклонилась к окну. Я попыталась разглядеть улицу внизу и стала раскачивать тело, заставляя цепь описывать все более широкие дуги, целясь в отверстие и в свободу. Даже сквозь ужас и рев пламени внизу я слышала крики, одни злые, другие испуганные, но не могла разобрать, какие из них принадлежали знакомым людям и кому из них было дело до того, выживу я или умру. Я заметила дядю Арона, стоявшего на коленях, его шляпа была сжата в руках, и он рыдал, уткнувшись лицом в ткань. Цепь скрипела при каждом моем движении, туда и обратно, пламя и воздух, снова и снова, пока мое тело не стало тяжелым, а легкие не наполнились дымом.

— Сьюки! Посмотри на меня, черт возьми! — это был мой брат, и он был зол. Я увидела его на улице, он стоял под углом, чтобы видеть, что происходит внутри, где я, цепляясь изо всех сил, висела на раскачивающейся цепи. Его лицо было почти белым. А рядом с ним Дэмпси, перевел взгляд на меня, казалось, он лихорадочно придумывает что-то быстрое и умное, чтобы спустить меня вниз.

Но я была такой уставшей. Голова пульсировала, а пальцы болели.

У Сильва была разбита губа, а левый глаз Дэмпси снова почернел от синяка.

Я любила их. Обоих. Я знала это так же точно, как знала, что мама всегда меня любила. Она умерла, чтобы я выбралась из этого здания.

Я моргнула, когда одна рука соскользнула с цепи, и мой взгляд упал на лицо Дэмпси, на его круглые, идеальные губы. Я понимала, что люблю его, и не только из-за его сладких губ и еще более сладких поцелуев. Он был моим лучшим другом с самого детства. Наверное, я всегда его любила.

Забавная штука эта любовь, правда? Иногда она спасает тебя, а иногда, как в этот момент, даже любви бывает недостаточно.

Дым поднимался клубами, душил меня, был настолько густым, что я не могла дышать. Он был настолько густым, что я ничего не могла сделать, кроме как позволить ему поглотить меня целиком.