Бесконечные мы

Глава 18

Нэш

Я чувствовал скорбь. Не хватало только черной одежды. Вместо этого я был одет в костюм, какой-то отвратительный, дизайнерский, который Дункан настоятельно хотел, купить мне. Этот костюм состоял из пяти элементов, и я переработал и перестроил их с помощью идей, которых Дэйзи нахватала на Pinterest. И все же кремовая рубашка на пуговицах и зеленый галстук не совсем соответствовали образу «скорбящего», но я чувствовал, что именно так я должен себя называть.

Сон не перенесся в события, формировавшие мою повседневную жизнь. Он вышел за рамки бессонницы и того, как его повторение влияло на мои чувства, поступки и взгляд на мир. Теперь он стал чем-то, что делало меня отчаянным и печальным, слишком чертовски запутавшимся во всех этих чувствах, чтобы понимать что-то, кроме печали, стягивавшей меня, как петля.

Я хотел все это отпустить: Уиллоу, Сьюки и чужие воспоминания людей, которых я не знал, в Вашингтоне. Часть меня хотела поверить Уиллоу, что именно жизни, прожитые нами раньше, сблизили меня с ней, что именно поэтому я не мог выбросить ее из головы.

— Мистер Нэйшн?

Голос Дэйзи прорезал туман вокруг меня, тот самый, из-за которого я забыл, что мне нужно готовиться ко второй встрече с инвесторами, на которой должно было стать ясно, достаточно ли я умен, а Дункан хитер, чтобы пополнить наш банковский счет. У меня было всего три часа, чтобы все подготовить.

— Да? — мой ответ был резким и быстрым, будто Дэйзи напугала меня, разбудив посреди мессы. Но я не ходил на мессу и никогда не был католиком, а Дэйзи, со своим пронзительным голосом и выжидающей интонацией, всего лишь делала работу, за которую я ей платил.

— Мистер Филлипс просил напомнить вам о встрече за обедом. Она есть в вашем календаре.

— Эм… подожди, Дэйзи.

Я не брал на себя никаких обязательств. Ни перед Уиллоу, ни, тем более, перед Дунканом, даже несмотря на то, что за обедом мы должны были обсудить, что нужно сделать перед презентацией. Но мои мысли были вовсе не о презентации и не о финальной работе над кодом. Программа уже прошла бета-тестирование, и у нас были клиенты, готовые опробовать продукт, но до выхода в релиз еще предстояло проделать кучу работы. А это требовало большего внимания, чем я мог уделить, и я знал, что Дункан будет ругать меня за это во время обеда. Но я был не готов.

— Дэйзи, скажи ему, что мне нужно перенести встречу.

— Но, сэр, он сказал…

— Мне все равно, что он сказал.

На том конце линии стало тихо, но иначе и быть не могло. Стены были стеклянные, а Дункан громко кричал, когда мы ссорились. Проходящие мимо люди не могли не заметить, когда мы ругались, а происходило это, черт возьми, слишком часто в последнее время.

Дэйзи видела все. На прошлой неделе она даже обрабатывала мне костяшки пальцев, когда Дункан так меня взбесил, что я, как полный идиот, ударил кулаком по деревянному столу. Ей не нравилось слышать наши ссоры, и обрабатывать мои раны, когда я вел себя как неандерталец, это не входило в ее обязанности. Разумеется, она начнет спорить из-за отмены встречи. Это приведет только к драме, которую ей, скорее всего, не нужно слышать. Поэтому я прервал ее, не дав сказать что-нибудь еще.

— Дэйзи, послушай… — я встал и потянулся, разминая плечи и руки. — У меня возникли… семейные обстоятельства, и мне нужно уйти с работы пораньше. Скажи Дункану, что завтра утром я приду на час раньше.

Она помедлила на полсекунды дольше, чем, как мне показалось, было нужно, а затем прочистила горло.

— Да, сэр.

Мой офис был круглым, огромным помещением со скромным столом в центре комнаты и двумя небольшими диванами по обе стороны. Как программист, я не занимался грязной работой Дункана, вместо этого я растягивал бюджеты и сроки, пока мой софт не становился идеальным, пока он не был готов к запуску и многомиллионным клиентам. Но долгие часы, тревога и сосредоточенность на том, как довести до конца всю тяжелую работу, в которую я вложил последние десять лет, стали для меня чем-то незначительным и далеким с тех пор, как Уиллоу втянула меня в свою жизнь. Прошли месяцы, и все изменилось благодаря ее открытой двери, ее широко раскрытым глазам и ее маленьким пальчикам, тянущим меня за руку. Она разорвала все, что я знал, вскрыв пропасть сосредоточенного покоя, который я вырастил для себя, с помощью какой-то игры, в которую она сыграла со мной в ту первую ночь. Она ослабила что-то, и это что-то привело к снам… воспоминаниям… прошлому, которое не давало мне покоя.

Уиллоу ушла, даже не оглянувшись. Словно я был ничем. Словно она могла просто отбросить меня, забыть, что несколькими минутами раньше я был внутри нее, что заставлял ее стонать, кричать и смеяться одновременно. Аромат жасмина от ее волос все еще витал на моей подушке утром после того, как мы проснулись вместе. На матрасе осталось несколько ее волосинок, а уголок моей простыни был испачкан бледно-розовым оттенком ее помады. ЛиЛу пришла в мою квартиру, желая меня, беря меня, позволяя мне взять ее в ответ, и оставила после себя следы. А затем она ушла, прежде чем я успел ее остановить. Она ушла, и казалось, что даже спустя несколько часов я все еще чувствовал ее присутствие повсюду в моей комнате.

А еще позже… Сьюки умерла в моем сне.

Мне было о чем скорбеть.

— Ты что, с ума сошел? — раздался громкий вопрос Дункана, когда он ворвался в дверь, и латунная ручка ударилась о стеклянную стену. Это произошло так быстро и с такой силой, что я удивился, как стекло не разбилось. — Ты не можешь отменить встречу со мной. Не снова.

Он даже не стал начинать эту ссору постепенно. Дункан так крепко цеплялся за тонкую нить терпения, которая у него еще оставалась, что эта отмененная встреча заставила его полностью сорваться. Его лицо было красным, словно он только что заразился розацеа⁵⁶ и не стал лечить. И без того маленькие, блестящие глаза Дункана стали влажными и стеклянными, а края вокруг них были пятнистыми и красными. Он выглядел измотанным, старым и запыхавшимся, и я знал, что это моя вина. Я позволил всему, что творилось у меня в голове, разрушить компанию, которую мы пытались построить. Он на мгновение замолчал, чтобы закрыть дверь, а затем обернулся ко мне.

— Ты испытываешь мое, мать твою, терпение и ставишь под угрозу все, что я…

— Ты? — сказал я, потому что мне вдруг пришло в голову, что Дункан, каким бы взбешенным он ни был, не имел никаких реальных прав на ту работу, которую делал я. Он звонил по телефону. Он водил богатых придурков играть в гольф или в рестораны, где подавали блюда, названия которых я не мог выговорить, и где мне вряд ли когда-нибудь удалось бы заказать столик. Но работа? Идея? Весь замысел? Это был я, а не Дункан. — Ты, чувак? Твоя работа?

— Только не начинай это снова. Я делал все, что мог.

Мне понадобилась минута, но я медленно поднялся, положив руки на стол, потому что хотел дать ему время остыть, взять свои слова обратно или хотя бы переформулировать их. Но Дункан не извинился и не отступил. На самом деле его лицо стало еще краснее, а глаза еще более стеклянными.

— Может, хочешь попробовать еще раз?

Я не был спортсменом. Несмотря на мои габариты, это было не в моей природе. Я был в хорошей форме и крупным, но это было связано с генетикой семьи Нэйшн. Я был похож на своего отца и деда — крупный и мускулистый, с короткой шеей и слишком большими губами. Если было нужно, а иногда это было чертовски нужно, я мог пошевелить плечами определенным образом или щелкнуть шеей в нужный момент и выглядеть чертовски устрашающе. Но мне редко приходилось этим пользоваться.

И в этот момент мне нужно было чуть-чуть похвастаться, потому что Дункан выглядел так, будто вот-вот сойдет с ума.

Он проигнорировал мой вопрос, криво улыбнувшись, будто не был уверен, насколько устрашающе он может выглядеть, если поднимет губу и оголит зубы. Мы не были собаками, и я был выше его на добрых четыре дюйма, и я также знал, что без меня у Дункана не было никаких шансов. У него не было ни единого рычага давления. Этот придурок меня не пугал.

— Тебе нужно себя контролировать, — сказал он высоким, дрожащим голосом, но, похоже, сам этого не заметил и подался вперед, копируя мою стойку и сверля меня взглядом. — Я могу сделать твою жизнь чертовски несчастной.

Я выровнялся, чуть напрягая руки, когда скрестил их на груди.

— Да неужели?

— Еще как, мать твою, — ответил он. Он выпрямился, но оставил руки по бокам. Красные пятна на щеках и на лбу слегка побледнели. — Я могу воспользоваться своими связями, которых у меня дохрена. Я могу отозвать твою лицензию на ведение бизнеса и сделать так, что ты не сможешь ни арендовать помещение, ни набрать персонал. Поверь мне, Нэш, без моей помощи ты всего лишь кодер-обезьяна, у которой нет никакой возможности вывести свой продукт на рынок.

— А ты всего лишь богатый мудак, чешущий задницу в ожидании, пока не появится кто-то умнее и креативнее тебя, чтобы ты мог воспользоваться его успехом.

— Пошел ты…

— Я так не думаю, — мой ноутбук дрогнул, когда я с силой захлопнул крышку, и я обошел стол, чтобы нависнуть над Дунканом. — Ты, мать твою, меня не запугаешь. У меня, может, и нет твоих связей, но у меня есть продукт, который нужен многим, а у тебя нет на него ни единого юридического права. Отзовешь мою лицензию — я пойду в другое место и получу новую. Перекроешь доступ к аренде — я воспользуюсь несколькими своими связями. Ты думаешь, я учился в МТИ и не обзавелся знакомствами? Да брось. Программисты держатся вместе.

Я знал, что подвел Дункана. Моя жизнь, мои отвлечения, мои чертовы сны разбили работу, которую я делал с ним, как кувалда, каждый удар расширял очередную трещину, каждый сон разбивал то, что я считал нормой. Это была моя вина, я это понимал, но в Дункане всегда было что-то тревожное. Что-то всегда подсказывало мне, что с ним мне придется постоянно оглядываться. И теперь пришло время разорвать некоторые связи.

Когда он продолжил сверлить меня взглядом, неспособный, а может, и не желающий отвечать на мои оскорбления, я решил, что он не стоит таких драматических сцен. Возможно, Дункан уйдет из Нэйшенз, но я был чертовски уверен, что Нэйшенз все равно будет, даже без него.

— Знаешь что? Мне это не нужно, — я отступил, схватил свой ноутбук и несколько блокнотов, которые хранил в верхнем ящике стола.

Он молча наблюдал за мной, пока я ходил по офису, собирая зарядники и книги, несколько стикеров с заметками, которые делал для себя, а затем запихнул все это в рюкзак и ослабил галстук.

Дункан молча смотрел на меня, пока я не взялся за ручку и не открыл дверь. Лишь когда я переступил порог, он решил заговорить.

— Выйдешь из этого здания, Нэш, и я засужу тебя к черту. Ты нарушаешь договор. Я не люблю людей, которые уходят от меня.

Я рассмеялся, закидывая рюкзак на плечо. В холле Дэйзи и нанятые по контракту программисты, которые занимались написанием кода, прервали свои разговоры и повесили трубки, чтобы послушать нас.

— Засудишь меня за что, Дункан? У меня нет ничего. Мне, черт возьми, нечего терять.

Я оставил его стоять в моем офисе с по-прежнему сердитым и красным лицом. Кивнув нескольким сотрудникам, которые были со мной с самого начала, и паре, которая последовала за мной в лифт, я покинул здание Дункана, прислонившись к стене и гадая, почему я не чувствую себя хуже. Гадая, почему мне так легко удалось солгать. Дункан, возможно, не осознает этого, но у меня действительно было что терять. Что-то, что, как я думал, никогда не сможет быть моим снова. Но это не имело ничего общего с инвесторами, программированием или даже моим драгоценным кодом. Это было что-то гораздо более личное.

Сьюки была напугана. Там, на той цепи, глядя вниз на людей, которых она любила больше всех на свете, смотрящих на нее и застывших от страха, от ужаса, я понял, что не уверен, любил ли я когда-нибудь кого-то так. Нат, может быть. Маму — когда-то. Но сейчас? Люблю ли я кого-то настолько, что потеря этого человека разрушила бы мой мир? Я не был уверен.

Я думал об этом всю дорогу домой, пока бездомный в поезде пускал газы и храпел, заснув, прислонившись к разбитому окну вагона. Я думал об этом, когда уступил свое место, последнее свободное место в автобусе, изможденной беременной женщине, которая, казалось, держала под рубашкой боулинг-шар весом в тонну.

Любовь была для лохов. Я всегда так считал. Это была мантра, которая крутилась у меня в голове каждый раз, когда какая-то женщина слишком привязывалась ко мне. Каждый раз, когда у меня самого появлялся намек на то же самое.

До Уиллоу.

До той ночи в моей квартире. До того момента, когда вся комната пропиталась ее запахом и ощущалась как она. До того, как прошла неделя с тех пор, как она вышла из моей квартиры, а я все никак не мог избавиться от чувства, что потерял ее. Была ли она вообще у меня? Я понятия не имел. Но, черт возьми, мне казалось, что да.

Она занимала мои мысли всю дорогу до Бруклина. Она оставалась там, когда я дошел до своей квартиры, когда переоделся в спортивную форму и пробежал пять миль по парку, даже добрался до Старого Каменного Дома, хотя знал, что ее там не будет, не в четверг, не в будний день. Но Уиллоу все равно вторгалась в мои мысли, пока я уже не мог различить тротуар перед собой. Пока я вовсе перестал бежать и поплелся обратно к своему дому, как пацан, слишком вымотанный, слишком разбитый прошедшим днем, чтобы делать хоть что-то, кроме как вспоминать вкус ее кожи и то, каким сладким был ее смех.

Полночь. Три часа спустя, душ, сносный сэндвич и две бутылки «Blue Moon» все еще не смогли усыпить меня или измотать. Я думал о Сьюки и о том, что она чувствовала, умирая. Это застряло у меня в груди, как заноза размером с копье. Забавная штука эти сны, они совсем не казались снами. Не те, что были о Сьюки. Не те, что были о библиотеке и о здоровенном ублюдке, влюбленном в ту рыжеволосую. Я чувствовал все — страх, ту любовь, сильную страсть. Это нахлынуло на меня, как волна, ударило в грудь, перекрыло дыхание, пока глаза не начали жечь.

Тогда Уиллоу взяла верх, вырвала у других снов власть и наполнила меня, как дух, заглушив голос, который тщетно пытался напомнить, что мне ничего и никто не нужен. Сегодня я уже отвернулся от одного человека. Бог знает, у меня с этим никогда не было проблем. Но Дункан и его ловкие манеры не имели ничего общего с Уиллоу. Он не преследовал меня. Его улыбка, его смех, блеск в глазах ничего для меня не значили, в отличие от Уиллоу. Она покорила меня, как никто другой.

— Черт, — сказал я себе, садясь на кровати, потому что легкий аромат жасмина все еще держался на простыне и подушке. В тот момент на меня что-то нашло. Порыв избавиться от нее, изгнать ее из этой комнаты. Я сорвал простыни, снял наволочки и схватил одеяло. Уиллоу была в него укутана, ее обнаженное тело касалось плотной ткани, и я хотел, чтобы она исчезла, прямо сейчас. Я хотел, чтобы она исчезла навсегда.

Я побежал в прачечную, запихнул все в стиральную машину, залил отбеливатель и порошок, решив полностью избавиться от нее. Я пообещал себе не думать о том, как сильно меня успокаивал этот жасмин, как его запах убаюкивал, удерживал меня. Я не буду думать о том, как накануне вечером я так скучала по ней, что засунул подушку под подбородок, как засыпал с улыбкой, чувствуя аромат на ткани.

Теперь это не имело значения. Теперь для меня не осталось ничего — ни бизнеса, ни Уиллоу, и я снова буду принадлежать только себе. Не останется даже снов — не после того, как Сьюки исчезла. Теперь, когда ее история подошла к концу.

Машина загудела, ожила, раскачивая меня, пока я опирался на нее. Я закрыл глаза под это гулкое ритмичное движение и потер лицо ладонями, гадая, почему не могу избавиться от тошнотворного сожаления в желудке.

Вернувшись в свою квартиру, я зашел в гостиную и обнаружил, что там темно и тихо. Я схватил теннисный мяч с консоли и пульт, чтобы Колтрейн заговорил со мной. Это должно было сработать. Раньше срабатывало, хотя и не в ту первую ночь. Не тогда, когда Уиллоу перевернула весь мой мир и затащила меня в свою квартиру.

— Черт, — еще одно воспоминание, и я снова оказался в своей спальне, думая о той первой ночи и о других, которые последовали за ней, думая о том поцелуе на крыше и о боли, которую я испытал, когда она ушла из моей квартиры.

Она была ведьмой. Я знал это уже несколько месяцев. Она наложила на меня какое-то прекрасное заклинание, и как бы я ни сопротивлялся, мне нравилось быть под ее властью. За окном стояла густая, смоляная ночь, совершенно неподвижная. Ни ветра, ни дождя — ничего, что могло бы удержать ее от крыши. И ничто в квартире не удержало бы от нее и меня.

Грудь немного болела, пока я поднимался по лестнице, и я не думал, что это из-за физической нагрузки. Часть меня знала, что, когда я сделаю последний шаг и открою дверь на крышу, я найду ее там. И поэтому, когда ее там не оказалось, боль в груди усилилась.

Городской пейзаж был скучным, Бруклин всегда таким был. Единственное, что в нем привлекало внимание, был мост вдали, но он был скорее частью Нью-Йорка, чем Бруклина, независимо от названия и того, как близко он находился от нас. Там, в городе, все двигалось и кипело. В Бруклине, на моей крыше, все происходило как в замедленном кино. Особенно когда я повернулся и с удивлением заметил Уиллоу, притаившуюся, с головой, спрятанной за спинкой садового стула, на котором она отдыхала.

Ее дикие волосы были собраны в пучок, маленькие выбившиеся пряди обрамляли ее милое лицо. Она держала коробку на коленях, но не трогала ее, не делала ничего, кроме как смотрела вперед. Затем она, казалось, заметила меня и выпрямилась, и тогда я заметил бутылку бурбона под ее рукой. Ее лицо было напряженным, черты — сжатыми от тревоги, но она не сказала ни слова, когда я подошел ближе и сел, разделив с ней место.

Я кивнул на бутылку, но сохранил голос спокойным.

— Сегодня вечером хочешь почувствовать себя южанкой?

В первую ночь она рассказывала мне о своем прадеде и о его любви к сигарам и виски. Я почти ожидал увидеть, как она затянется толстой сигарой.

— Настоящей южанкой, — сказала она и отпила из бутылки, не глядя на меня.

— Ты ведь не с Юга, Уилл.

Когда я назвал ее так, левая сторона ее рта слегка дрогнула. В первый вечер, когда я использовал ее ласковое прозвище, она широко и счастливо улыбнулась, словно само его звучание, слегка вскружило ей голову.

Она поставила бутылку рядом с бедром, удерживая ее сгибом локтя, а затем подтолкнула ко мне коробку, лежавшую у нее на коленях.

— Вчера заезжали мои родители. Ровно два месяца, как умер мой прадед, и они хотели, чтобы эта коробка была у меня. Папа думал, что все это… все эти вещи… пропали.

— Что в ней?

Она помедлила, облизывая губы, словно у нее пересохло во рту, прежде чем ответить. Я не был уверен, как объяснить это выражение.

— Фотографии, письма, кольца, которые он гнул и крутил из серебряных долларов и пенни во время войны, когда стоял на дежурстве.

Она достала одно из коробки и надела на мизинец. Оно было старым, грязным, с зелеными пятнами, но Уиллоу смотрела на него как на бриллиант от Tiffany. Мне понравилось выражение ее лица, то, как на секунду оно заставило меня забыть, что я хотел, чтобы она ушла, что она и так легко ушла тогда.

— Я помню, ты упоминала, что он умер.

— Да. Родители решили, что я захочу эти вещи. Это все, что было для него самым важным, кроме, может быть, нас.

Ее пальцы были маленькими, ногти короткими, но аккуратными, и когда она протянула мне маленькую черно-белую фотографию, мои пальцы скользнули по ее, задержавшись, пока я с неким благоговением держал старый снимок. Не так давно я целовал каждый из этих пальцев, позволял им скользить по моему телу, по обнаженной груди. На них не было мозолей, ничего, что лишало бы их мягкости, ничего, что делало бы ее жесткой.

— Это он и… я полагаю, один из его друзей, когда они были детьми в Новом Орлеане.

Я остановился, нахмурившись, когда взглянул на фотографию.

— Мой прадед тоже был из Нового Орлеана. Они все были креолами. По крайней мере, так утверждал мой отец.

Два мальчика на снимке, светлокожий черный и белый со светлыми волосами, улыбались, смеялись над чем-то за камерой, возможно, над тем, кто делал фотографию. Что-то показалось мне странным, что-то скрутило мне живот, и я почувствовал дежавю. Оно наполнило мою грудь и затруднило дыхание.

— Кто это? — спросил я Уиллоу, переворачивая фотографию и видя на обороте лишь две надписи: «Лето, 1927» и «Д и С».

— Мой прадед и его друг. Он есть и на этой, — сказала она, копаясь в коробке, прежде чем достать еще одну фотографию.

Края фотографии были потрепаны, а нижний левый угол оторван. Но это были все те же два мальчика, стоящие по обе стороны от красивой девушки. У нее были вьющиеся волосы, доходившие чуть ниже ушей, и темные, слегка раскосые глаза. Скручивание в животе усилилось, когда я сосредоточился на девушке, изо всех сил пытаясь вспомнить, почему это лицо казалось мне таким знакомым, почему я знал, как звучит ее голос и как она выглядит, когда смеется.

— Это… я не… — и тут мне будто дали пощечину. Ко мне пришло внезапное и ошеломляющее осознание, я вскочил, а фотография выпала из моих пальцев. — Это невозможно.

Ночь вокруг меня внезапно стала холодной, словно по городу прошло торнадо, не задев при этом ничего на улицах, ни мусорных баков, ни дорожных знаков вдоль тротуаров, ни туристов, фотографирующих Бруклинский мост. Все было тихо и спокойно, за исключением бешеного ритма моего сердца и пота, выступившего на лбу.

Уиллоу испугалась, когда я отступил назад, ее глаза расширились.

— Что такое? — спросила Уиллоу, поднимая фотографию с места, куда она упала. — Нэш?

И тогда мне пришло в голову, что, возможно, все это и правда было связано с Уиллоу. Все это… эта странная связь, воспоминания, которые всплывали во мне с тех пор, как я встретил ее. Я был человеком логики и науки. Я не верил в такие вещи, как ангелы, вторые шансы или другие жизни. Я верил в жизнь и смерть и в то, что и то и другое случается лишь однажды. Но Уиллоу — нет. По крайней мере, она клялась, что не верит. Именно поэтому она ушла от меня в ту ночь, когда мы переспали. Именно поэтому она утверждала, что не может быть со мной. Отсутствие веры означало, что у меня не может быть Уиллоу. Но эта… эта связь была слишком сильной. Слишком, черт возьми, сильной. Она буквально пошатнула основы того, во что я, как я думал, верил.

— Что это такое? — я указал на фотографию, на лицо, которое видел столько ночей подряд. Улыбка была той же самой, гладкая темная кожа, блеск веселья в глазах. Это была она, я это знал. Но, Боже мой, как? — Что, черт возьми, это такое? Господи, Уилл, как это вообще возможно?

— Что…

— Твой дедушка?

— Прадедушка, — сказала она, наклонив голову. — А что с ним?

— Это… — я забрал у нее фотографию, качая головой и не в силах твердо удержать ее в руках. — Это… это Сьюки.

Уиллоу уставилась на меня с открытым ртом.

— Откуда ты знаешь о Сьюки?

Я моргнул, прищурив глаза, прежде чем ответить ей.

— Она… она была сестрой моего прадеда. Но она умерла, Уилл. Она умерла в…

— В пожаре.

Шум, который туманил мне голову, заглушая здравый разум, превратился в неверие и страх — и исчез с ее словами. Что-то сжигало меня изнутри, когда я смотрел на нее. Что-то, от чего у меня закружилась голова, а грудь наполнилась ужасом и тревогой, когда она подошла ближе. Впервые с тех пор, как я ее встретил, я испугался, что рядом с Уиллоу мне может быть небезопасно. Предвестник чего-то необъяснимого. Опорная точка чего-то, чего просто не могло существовать.

— Они гнались за ней, — сказала она напряженным голосом, ожидая подтверждения. Я дал его, слегка кивнув головой.

— Те белые мужчины. Отец Дэмпси и его друзья, — сказал я так тихо, что самому пришлось напрячься, чтобы услышать свой голос.

Я оперся на кирпичную стену за спиной, пальцы дрожали, ладони вспотели. Она знала. Она видела Сьюки так же, как и я. Уиллоу снился тот же самый сон.

— Как это возможно? — я услышал тревогу в ее голосе, недоверие.

— Уиллоу…

Она покачала головой, прикрыв рот дрожащими пальцами.

— Нэш… я видела это, — она смотрела на меня умоляюще, как будто хотела, чтобы я понял. Дрожь в ее пальцах усилилась, и ее плечи тоже слегка задрожали. — Я видела, как все произошло. Я… я видела, как Сьюки умерла.