Бесконечные мы

Глава 20

Нэш

Дыхание и огонь смешались, замерли и вспыхнули, как электричество в моей груди. Я не мог вдохнуть, не мог бороться достаточно яростно, не мог сжать руки достаточно крепко, чтобы удержать ее. Нет, она должна была остаться. Был ребенок. Наш ребенок. Была жизнь, которую нужно было прожить. Наша жизнь. Мы были вместе, а потом… разлучились.

— Нет. Нет!

Запах детской присыпки забил мне нос, и я все еще ощущал мягкую тяжесть младенца на руках. Я проснулся, прижимая к груди пустоту, лицо было мокрым, дыхание прерывистым, всхлип прорвался сквозь судорожный вдох. Слезы, которые я лил по своей женщине. Слезы по той, кого я не знал. А знал ли я ее когда-нибудь?

С закрытыми глазами я видел все эти лица. Они казались знакомыми, как эхо воспоминаний, чем-то, что я знал, что принадлежало мне, но не мог понять. В моей комнате было темно, но снаружи было светло, свет пробивался сквозь плотные шторы на окнах. Было утро, и я был один. Простыни, накинутые на мои бедра, были мокрыми, а грудь влажной. Это был сон, и, как и другие, он казался таким реальным. Казалось, что он принадлежал мне.

Айзек любил Райли. Я знал это. Чувствовал глубоко внутри. Он любил ее, когда она плакала в библиотеке с разбитыми и окровавленными губами. Он любил каждую ее слезу, и только ее рот, ее прикосновение удержали его от того, чтобы найти этого ублюдка Трента и разорвать его на куски. Только сладкие слова Райли и ее еще более сладкий вкус удержали его от того, чтобы рискнуть собственной шеей ради нее. Неважно, что Ленни его предупреждал. Неважно, что весь мир был против них. Айзек любил Райли с такой яростью, что ему не оставалось ничего другого, кроме как продолжать любить ее. Это пугало его. И это делало его смелым.

Но она подарила ему сына. У него появилась связь с миром — имя, место и мгновение, которые навсегда удерживали ее рядом с ним. Райли дала ему причину каждое утро вставать с постели. Она дала ему семью.

Я выпрямился, положив локти на колени, а руки за головой, пытаясь успокоить сердце. Оно колотилось быстро и отчаянно. Сон тускнел, но эмоции, чувства Айзека, бурлили во мне, словно она была моей, словно я потерял ее.

И когда я вспомнил, что чувствовал Айзек, как ему казалось, будто сердце вырвали прямо из груди, будто кто-то забрал свет, освещавший весь его мир, и задул его, я сделал то, чего не делал со дня похорон моей матери. Я сел посреди кровати и заплакал.

Райли не была моей. Тот мальчик, младенец Уинстон, не был моим, но я рыдал так, словно они были. Я плакал по утрате. По памяти. По человеку, которого никогда не знал, и по жизни, которую у него отняли.

— Черт.

Я рухнул на матрас, провел тыльной стороной ладони по лицу, загоняя боль в груди поглубже, пока она не притупилась. Пока она не стала лишь глухим толчком, ноющим, как синяк, а не зияющей раной, что пульсировала и истекала кровью Айзека.

Снаружи доносились голоса, много голосов, вероятно, рабочих, несколько бригад, должно быть, латали выбоины на улице внизу. Я пытался сосредоточиться на этом шуме — их голосах, глухих ударах радиоприемников, визге шин, на чем угодно, лишь бы боль сна перестала казаться такой реальной.

Лежа там, я рассеянно задумался, не кричал ли я во сне? Не произносил ли имя Райли? Не умолял ли ее не умирать? Слышала ли меня Уиллоу? Вопреки себе, вопреки ссоре, случившейся между нами два дня назад, я все равно не мог выбросить ее из мыслей. Я не мог игнорировать ту связь, которую она, казалось, удерживала между всеми странными событиями, происходившими в моей жизни. Неужели я ошибался во всем? Никто не мог заставить меня видеть невозможные сны — если только его джуджу было не настоящим. И по тому, как высыхал пот на лбу и замедлялся ритм сердца, я начал верить, что у Уиллоу оно было настоящим.

— Это ты все устроила, — сказал я ей тогда, с перекошенным лицом, крича на нее. — Ты все это спланировала, да?

— Как, черт возьми, я могла это сделать? — она махнула передо мной фотографией, и я успел увидеть улыбку Сьюки. — Я не сверхъестественное существо, Нэш. Я не могу придумать фотографии девяностолетней давности и не могу заставить нас видеть одни и те же сны!

Но это было нелогично, все это. Это было невозможно. И я знал это, еще до того, как обвинил ее, я знал, что она ничего не сделала. Где-то глубоко, в самом центре моего мозга, жила эта реальность. Она говорила мне, что Уиллоу лишь реагировала. Что она чувствовала все то же, что и я, переживала те же жизни, что и я.

Но как?

Простыни зашуршали, когда я повернулся, вытянув руки над головой, и уставился в пустоту, снова проживая сон о том дне в больнице. Вероятно, о самом худшем дне в жизни Айзека. Он видел, как она дважды моргнула, как ее взгляд задержался на нем, а потом скользнул к их сыну. В ее выражении лица была мягкость, спокойствие, которое приходит, когда ты знаешь, что больше не нужно бороться. Это расслабило напряжение в ее лицевых мышцах и сделало белки глаз ярче. Айзек наблюдал за всем этим, пока Райли не перевела внимание на их мальчика. Он положил ребенка рядом с ней, и она закрыла глаза, ее губы едва заметно шевельнулись, лицо потянулось к мягкому, сладкому запаху кожи новорожденного, словно она знала, даже уходя, что ее ребенок рядом, спит возле нее.

— Моя сладкая, — прошептал он так тихо, что услышать могла только она. — Моя милая девочка. Я люблю тебя, Райли. Всегда буду, — потом Айзек поцеловал ее. Кожа была теплой, но бледной, и с последним хриплым выдохом жизнь покинула ее. — Что мне теперь делать? — спросил он, но она уже ушла — мягкая, как первый поцелуй, горькая, как ливень. Она оставила его, и он не смог удержать ее. Он не смог помешать ей уйти.

Мои веки стали тяжелыми, когда меня снова охватила волна боли. Это чувство было хуже всего. Хуже, чем видеть, как Уиллоу выходит из моей комнаты. Хуже, чем слышать щелчок входной двери, когда она ушла. Хуже, чем видеть ее стоящей слишком близко к другому мужчине в вестибюле, даже несмотря на то, что она клялась, что он всего лишь нанял ее испечь два десятка капкейков на день рождения своей племянницы. Хуже, чем аромат ее жасмина, который с каждым днем все больше выветривался, пока я держался от нее подальше. Хуже, чем выражение ее лица в тот момент, когда я сорвался и ушел, оставив ее на крыше, и она с дрожью в голосе окликнула меня.

Я ударился коленом о тумбочку, когда сел, но не почувствовал этого. Не мог. Моя голова была переполнена Айзеком и Райли, ребенком. Сьюки и Дэмпси и всем этим ужасом. Уиллоу. Тем, насколько тяжелым и густым все это казалось, когда все эти лица теснились у меня в голове.

Когда я ушел от нее два вечера назад, по ее щекам текли слезы.

Я не поверил ей, когда она клялась, что ничего со мной не делала. Нет, я не знал, верю ли ей или нет, но принять ее слова означало бы, что все, во что я верил раньше, было ложью.

Я оставил ее там одну. Потому что был напуган и растерян, я просто ушел…

Айзек отдал бы что угодно, лишь бы удержать Райли рядом с собой. Сьюки сделала бы все, лишь бы не дать дыму и огню забрать ее, чтобы получить свой шанс с Дэмпси.

А я не был готов остановиться и хотя бы допустить мысль, что могу ошибаться, ради того, чтобы удержать Уиллоу рядом со мной? Быть с ней и никогда не хотеть, чтобы она уходила от меня? Да что, черт возьми, со мной не так?

Простыни соскользнули на пол, когда я встал с кровати, и я начал репетировать то, что скажу ей. «Мне жаль» казалось недостаточным, как и «Я могу все объяснить…», потому что ничто не могло загладить то, как я ее бросил.

— Пожалуйста, прости меня, — звучало немного лучше, но даже произнеся это вслух, натягивая рубашку и надевая кеды, я понимал это все равно не то, этого совсем недостаточно. Я бы встал на колени, если бы ей этого хотелось. Я мог не понимать, что происходит, и, несмотря ни на что, все еще не мог уложить в голове прошлые жизни или что-то подобное. Но я хотел ее. Нет, это было больше, чем просто хотеть — я нуждался в ней. Извинений может быть недостаточно, подумал я, выбегая из квартиры и влетая на лестничную клетку, перепрыгивая через ступени по две за раз, но это было все, что у меня осталось. Все остальное я выбросил.

Сколько времени я провел, делая вид, что она меня раздражает? Месяцы? Будто я, мать его, слишком важен, чтобы тратить на нее свое драгоценное время, а потом, когда я наконец-то вытащил голову из собственной задницы, я просто взял и ушел.

Я был полным мудаком, это было очевидно, решил я, когда дошел до ее этажа, обходя двух парней в серых комбинезонах, которые несли коробки к лифту. Эпическим мудаком, который, по всей видимости, умрет в одиночестве.

Дверь в квартиру Уиллоу была открыта, и я проскользнул внутрь, обойдя еще одного типа в комбинезоне, без шеи, державшего в каждой руке по лампе. В груди завязался узел, и чем дальше я заходил в квартиру, тем больше он становился.

Захламленное пространство, которое обычно выглядело как техноколорная мокрая фантазия, было почти пустым. Лишь теперь, когда мебель исчезла, а окна были свободны от занавесок и гобеленов, я заметил, что стены выкрашены в мягкий серый цвет, а пол, обычно скрытый под одеялами и коврами, был из темного дуба. Без Уиллоу, украшавшей этот маленький кусочек мира, он казался безжизненным и скучным. Я мог это понять.

— Эй! — окликнул я, останавливая грузчика, прежде чем он успел нажать кнопку «вниз».

Он остановился, в ответ на мой окрик, подняв подбородок в мою сторону. Стоя рядом с ним, я бы сказал, что его рост был около 170 см, но не выше, и у него были маленькие стеклянные голубые глаза.

— Женщина, которая заказала этот переезд, где она? — спросил я.

Он пожал плечами, не обращая на меня внимания, и локтем нажал кнопку на стене.

— Я просто таскаю коробки и мебель, чувак, — прозвенел звонок, и он зашел в лифт, поправляя лампы. — Снаружи стояла машина рядом с нашим фургоном, но она уже загружена. Думаю, она уже уехала.