Душа для возрождения

Глава 7

Инграм наблюдал за своей нежеланной спутницей, пока та шваброй отмывала края комнаты, осмеливаясь подходить ближе только в случае крайней необходимости.

Вокруг его коленей снова натекло много крови с того момента, как они перевернули его со спины и снова поставили на колени.

На следующий день после ее последнего визита они снова привели доктора; от их одежды исходил дразнящий запах рассвета и свежего воздуха. Поскольку они не могли извлечь его органы так, чтобы те не исчезли, они решили, что лучшим вариантом будет играть с ними, пока они еще соединены с телом.

Во второй раз он проклинал их еще сильнее. Все то время, пока они ощупывали его изнутри, он рассказывал им, как убьет их, съест, выпотрошит и заставит смотреть, как он, в свою очередь, играет с их внутренностями.

После этого его оставили в покое.

Инграма раздражало, что к нему не прислали эту самку, чтобы он мог хоть на что-то отвлечься, пока сидит и страдает.

Только когда его туловище зажило на следующий день, ее ввели внутрь — снова со шваброй и ведром. Он знал, как они называются, только потому, что она попросила помыть их перед тем, как продолжить.

Он многому у них учился: новым словам и инструментам, а также тому, как называются части его тела.

Ее звали Эмери. Он понятия не имел, означает ли это имя что-то, как его собственное.

Она больше не опасается смотреть на меня, — подумал он, хотя и знал, что она по-прежнему предпочитает этого не делать по какой-то своей причине.

По крайней мере, на этот раз в ее взгляде не было… сочувствия. Хотя, возможно, это не совсем так. Он все еще замечал его отблески в ее глазах, но это было не так интенсивно, как в первый раз, когда ее прислали убирать эту комнату.

Возможно, потому, что на нем больше не было видимых ран.

Он исцелился, он был силен и боролся за освобождение каждое мгновение своего заточения. Если бы не обвивающие каждую конечность веревки, включая поясницу и плечи, он был уверен, что смог бы оторвать себе конечность, лишь бы сбежать.

Инграм отделил бы себе голову, будь у него такая возможность, чтобы потом исцелить всё тело целиком. Тогда бы он стал свободен, вместо… этого.

Эмери выглядела более отдохнувшей, чем в их прошлую встречу, но черты ее лица часто напрягались и выражали усталость, прежде чем она вновь обретала какую-то волю к действию. Например, когда она с силой шлепала шваброй прямо по луже у его колен.

Он издал глубокое, рокочущее рычание.

— Ой, да замолчи ты, — огрызнулась она; ее голубые глаза метнулись от работы к его черепу. — Рычи, скалься и устраивай истерики сколько влезет, но я должна это сделать.

Инграм и вправду затих. Он попытался наклонить голову; его зрение грозило смениться на темно-желтое. Но оно осталось багровым, и он начинал забывать, как выглядел фиолетовый цвет его обычного зрения.

Он не видел его уже несколько дней, созерцая лишь красный цвет своего гнева, синий — своей печали и белый — своего страха и боли.

— Зачем вообще утруждать себя уборкой пола, если позже я его все равно испачкаю? — спросил он с оскалом; в его голосе, как обычно, звучал утробный бас. — Это бессмысленно.

Она вздрогнула, вероятно, не понимая, зачем он вообще заговорил с ней. Если не считать нечленораздельного бульканья ярости, когда его вскрывали, она была единственным человеком, с которым он заговаривал по своей воле.

И это был всего лишь второй раз.

Но Инграм хотел знать, в чем смысл всего этого. Зачем вообще убираться? Пусть пол будет залит морем его крови. Он хотел, чтобы она прилипала к подошвам их обуви, чтобы они помнили о нем, куда бы ни пошли, помнили о том, что они с ним сделали. И чтобы, когда он наконец придет за ними, они понимали, за что он разрывает их пополам.

Ее бледно-розовые губы сжались в тонкую линию, а затем она расслабила их. В конце концов она вздохнула.

— Не то чтобы мне хотелось это делать, — прошептала она. — Я не хочу иметь к этому никакого отношения.

— И тем не менее, ты здесь, помогаешь им, — ответил он, стремясь вывести ее из равновесия. Он рванулся вперед, чтобы загреметь цепями — желая, чтобы они лопнули, и он смог наброситься на нее. Кроме подергивания мышцы на щеке, она никак не отреагировала. — Ты смотришь точно так же, как смотрят остальные.

Она присутствовала вчера, стояла там, пока они во второй раз вонзали в него свои пальцы. Он не видел ее лица, но чувствовал ее запах. По крайней мере, до того, как его нос забился его собственной кровью, лившейся из всех отверстий в черепе!

— Я не хочу, — проворчала она, отворачиваясь от него и полоская швабру в ведре, чтобы продолжить. — Ты, вероятно, мне не поверишь, но я против того, что они с тобой делают. Это неправильно. Ни одно существо этого не заслуживает.

Она лжет. Она обязана лгать.

У нее был выбор — находиться в этой комнате с ним или нет, следовать их приказам, быть частью этой ужасной человеческой армии. Она выбрала быть здесь, а значит, выбрала позволить этому случиться с ним.

Все эти люди предпочли стать презренными, мерзкими существами.

Они не имеют права называть меня монстром. И он устал от того, что они его так называют.

— Если бы это было правдой, — начал он тихо, придав голосу максимально мрачный тон, — то ты бы освободила меня. Ты бы не позволила этому повториться.

Ее голова поникла, а плечи опустились.

— Я бы попыталась, если бы знала, что это увенчается успехом, — она снова посмотрела на него, на этот раз с жесткостью в ледяных глазах. — Но этого не случится. Снять с тебя цепи и веревки достаточно просто, но ты тут же окажешься ровно там же, где находишься сейчас. Коридоры тесные, и ты не знаешь выхода. Они найдут новый способ поймать тебя.

— Ты думаешь, я позволю поймать себя второй раз? — спросил он, но понимал реальность лучше, чем она.

Скорее всего, она была права.

Если они причинят ему боль, они могут снова довести его до состояния безмозглой ярости. Тогда он будет рыскать по этим коридорам, пока не перебьет всех в поисках их мяса. Или же он ранит кого-то при побеге, и восхитительный запах крови превратит его нутро в бездумный, всепожирающий голод.

И все же он бы предпочел иметь возможность попытаться. Ему хотелось бы убить как можно больше из них, прежде чем его прикуют к этой комнате во второй раз. Возможно, его когти нашли бы ту другую самку с голубыми глазами и шрамами — это принесло бы ему несомненное удовольствие.

Глаза Рен были холодными. Совсем не такие, как у Эмери. Они были темно-синими, как океан, который он видел издалека. Однако дело было в том, как именно они на него смотрели: словно он был маленьким, ничтожным и омерзительным.

У Эмери глаза были холодного цвета, но даже он замечал теплоту в ее взгляде — даже когда она обращала их на него.

Возможно, это было единственной причиной, по которой он решил заговорить с ней.

Шепотом она добавила:

— Если я отпущу тебя, ты, скорее всего, убьешь единственного человека, которому действительно не наплевать на твою боль. А потом найдешь кого-то другого, кто будет вытирать твою кровь, кого-то, кто из кожи вон вылезет, чтобы усилить твои страдания.

Ему снова захотелось наклонить голову.

Усилить мои страдания? Его взгляд нашел древко ее инструмента для уборки, а затем он скользнул им по ее обтянутой плотной одеждой фигуре.

Правда в том, что она никогда не пыталась причинить мне боль.

В отличие от некоторых стражников, которые заходили сюда, посмеиваясь и тыкая в его израненное тело. Они подначивали друг друга, проверяя, кто испугается первым.

Эта самка никогда не стремилась намеренно причинить ему вред.

Он размышлял об этом, пока она убиралась в меру своих сил. Он все еще не доверял ей, но какая-то странная его часть забеспокоилась, когда она направилась к двери, собираясь уйти.

Она была развлечением. Она была надеждой на то, что он сможет убедить ее отпустить его.

Я не хочу быть один.

Когда она была здесь, ему не приходилось вспоминать о том, что они с ним сделали и продолжали делать. Ему не приходилось тонуть в жалости к самому себе или оплакивать потерю своего собрата.

Инграм думал об Алероне каждую секунду своего одиночества в этой комнате, жалея, что тот покинул его в этом мире. Что тот умер и заставил Инграма совершить эту глупую, идиотскую ошибку.

Будь Алерон жив, они бы вместе бродили по лесу. Он был бы… несомненно счастлив.

Вместо этого его разум представлял собой постоянный водоворот душевных мук — и он начинал получать удовольствие от физической боли, потому что она отвлекала его от горя.

Нет, я ненавижу это. Мне не нравится боль, — напомнил он себе. Ему просто нравилось, что она опустошала его разум, не давая сосредоточиться на мыслях. Его сердце болело не из-за Алерона, а из-за того, что в него вонзили клинок.

Это было неправильно. Он знал, что это неправильно.

Он боялся, что чем дольше он здесь пробудет, тем сильнее привяжется к этому болезненному желанию. Я хочу выбраться.

Он смотрел в спину самке, когда та постучала в дверь. Желание попросить ее остаться грызло его изнутри, но собственная гордость и неприязнь к ней заставили его промолчать.

Напряжение, сковавшее каждую мышцу его тела, спало, когда она лишь попросила сменить воду. Она также попросила новый инструмент — тряпку.

Получив их, она отставила швабру и вместо нее окунула тряпку в ведро с чистой водой. С обоими предметами она нерешительно подошла к нему.

Она поднесла тряпку к его животу.

— Можно… можно я тебя помою? Уверена, тебе станет лучше, если ты будешь чистым.

Инграм попытался отстраниться, но путы держали его крепко.

— Не трогай меня, — отрезал он.

Человеческие руки в последнее время не были к нему добры; он не хотел чувствовать на себе еще одну пару. К тому же от нее все еще исходил тот мужской, собственнический запах, и хотя за последний день он стал менее интенсивным, он все еще ощущался. От мысли, что она коснется его, нося на себе этот запах, его кожа начинала зудеть.

Она вздрогнула; громкость и глубина его голоса заставили ее помешкать.

— Обещаю, я не причиню тебе боли.

Словно думая, что это единственное, что его беспокоит, она робко протерла его обнаженную грудь мягким движением. Она держалась на расстоянии, что позволяло ему видеть ее из-за клюва, хоть и не очень четко.

Инграм напрягся, в его горле заклокотала угроза.

Ее следующие слова, произнесенные так тихо и искренне, заставили его замолчать.

— Прости меня.

Его красные сферы наконец сдались и стали темно-желтыми от любопытства. Она извиняется? Он не понимал, зачем человеку, Истребителю демонов, это понадобилось.

Ее прикосновения оставались нежными.

— Я знаю, это, вероятно, мало что значит, но мне жаль, что это происходит с тобой. Если бы я знала, что они так с тобой поступят, я бы не…

Ее длинные рыжие ресницы увлажнились, а запах соли коснулся его ноздрей. Она откашлялась и наклонилась вперед — за его клюв, где он больше не мог ее видеть.

— Мне жаль, что они вскрывают тебя заживо. Я не могу даже представить, что ты чувствуешь, но у меня внутри всё горит за тебя, словно я проживаю крошечную частичку этой боли вместе с тобой.

Я не понимаю ее.

Она мыла его с заботой — это чувствовал даже он. Ее слова звучали искренне, голос был мягким. Он не видел ее лица, но холодная влажная тряпка, касающаяся его, была странно приятной. Вода стекала по его туловищу, очищая его еще больше.

Ему хотелось, чтобы она не проявляла к нему этой доброты; это его сбивало с толку. Это ранило его сердце, одновременно расслабляя мышцы. Он бы предпочел, чтобы она была как все остальные — полной ненависти и насмешек над его болью.

Так было бы легче переносить.

— Зачем ты это делаешь? — тихо спросил он; его сферы стали синими, прежде чем их нижние части «сломались». Синяя мерцающая жидкость заструилась вокруг его черепа, исчезая в воздухе.

— Кому-то ведь нужно тебя помыть. Сомневаюсь, что тебе грозит инфекция, раз ты исцеляешься, но я всегда чувствую себя лучше, когда я чистая, — в ее коротком смешке не было ни капли веселья. — Это ведь приятнее, чем если бы кто-то просто окатил тебя водой?

У него вырвался печальный вздох.

— Нет. Я имею в виду — зачем ты это говоришь? — когда она отстранилась, чтобы посмотреть на него, он едва мог разглядеть ее из-за края своего клюва. — Вы, люди, называете меня монстром, и все же ваш вид ведет себя со мной подло. Зачем тебе проявлять ко мне доброту?

Ее волосы поблескивали в тусклом свете факелов, когда она выжимала тряпку на пол — похоже, она старалась не испачкать воду, которой собиралась его мыть, — прежде чем снова намочить ее.

— То, что здесь происходит… я на это не подписывалась. Я не вступала в гильдию Истребителей демонов, чтобы пытать Сумеречных Странников. Я пришла сюда, потому что хотела убивать Демонов, чтобы отомстить им за то, что они отняли у меня всё, что мне было дорого. Но даже тогда… — она снова исчезла из виду, протирая чешую, покрывавшую его таз и бедра. — Я бы не пожелала такого даже Демону.

Забавно. Инграм, несмотря на все перенесенные страдания, с радостью сделал бы это с Демоном, если бы это вернуло Алерона. Он просто не хотел, чтобы это делали с ним, особенно когда, по его мнению, он не сделал ничего, чтобы это заслужить.

Что значили несколько съеденных людей, когда он знал, что они убивают друг друга? Его и Алерона всегда притягивали подобные битвы между людьми, когда запах их крови манил к себе. Как они могут оправдывать подобное обращение с ним какой-то там местью, в которую верят, если сами они ничуть не лучше?

— Как… — тихо пробормотал он, чувствуя, как его гнев и ненависть к ней утихают. — Как мне заставить их остановиться? Как заставить их отпустить меня?

Несмотря на то, что он обрел значительную долю человечности, этого было далеко не достаточно. Половина его разума и мыслей все еще была туманной и пустой. Хотя он мог понимать некоторые вещи, ему не хватало интеллекта, чтобы придумать способ выбраться отсюда.

Его тело и инстинкты всегда были его главным инструментом; разум никогда не требовался ему раньше.

— Они не остановятся, — твердо ответила она. — Они не отпустят тебя и не прекратят это делать, пока не узнают о твоем виде всё и как вас убивать. Ни один сектор гильдии никогда раньше не ловил Сумеречного Странника, так что сейчас ты — самый ценный объект, который у нас когда-либо был.

— Я никогда не открою секрет, как убить мой вид, и они не найдут этого ответа внутри меня, — в его тоне прозвучала глубокая, скрытая угроза.

— Значит, ваш вид смертен… — пробормотала она, медленно вставая, чтобы протереть его плечи и шею.

Он дернул головой, издав сухой костяной звук. Затем его сферы вспыхнули темно-багровым.

— Если ты думаешь, что твоей доброты будет достаточно, чтобы я выдал тебе ответ, как меня убить, ты ошибаешься.

Он никогда раньше не сталкивался с подобной тактикой, но не был ли это новый способ выудить из него информацию? Рен задавала ему много вопросов, на которые он отвечал лишь молчанием. Не используют ли они эту самку, чтобы выманить его секреты?

— Я тебя и не спрашивала, — твердо заявила она. — Но… разве ты не предпочел бы смерть такому существованию?

— Нет, — он сжал когтистые руки в тугие кулаки. — Я не приму смерть. Сначала я должен кое-что сделать.

— А я бы предпочла, — быстро вставила она, выжимая тряпку перед тем, как протереть его руки. — Я знаю, это не то же самое, что чувствуешь ты, но я познала боль, — его покрасневшее зрение сфокусировалось на шрамах на ее лице. — Я провела много недель в муках, желая, чтобы кто-нибудь прекратил мои страдания. Будь я на твоем месте, я бы умоляла о смерти в тот самый миг, когда они поднесли клинок к моей плоти.

— Я не настолько слаб, чтобы позволить врагу убить меня, пока я так беспомощно сижу.

И все же мысль о том, чтобы присоединиться к Алерону в ином мире, казалась мирной. Если бы Инграм не был так полон решимости как-нибудь убить Короля Демонов и найти способ вернуть своего любимого собрата, он, возможно, позволил бы им убить себя.

Но он этого не сделает.

Он не доставит им такого удовольствия. Он не станет причиной того, что они смогут уничтожить еще одного представителя его вида. Он лучше будет страдать до конца жизни, чем предаст других Мавок.

— Значит, ты храбрее меня, — она осмелилась подойти ближе и осторожно коснуться его лица влажной тряпкой. Удивленный тем, что она по доброй воле прикоснулась к нему, он замер. — Твои глаза… или сферы, или как их там… они твердые? Будет больно, если я попробую протереть твои, э-э, глазницы?

То, что она спросила, много значило, даже если в этом не было практического смысла.

— Нет. Я их не чувствую.

Она кивнула и принялась их чистить.

Жаль, что на ней эта метка. Ее руки были близко к его ноздрям, и аромат, исходящий от них, был приятным. Смесь цветов, сладких фруктов и росы. Она пахла почти как земля после дождя, когда влага поднимает в воздух вихрь запахов, высыхая на солнце.

Это был свежий, чистый и манящий аромат.

Вдыхая его, он впервые с момента своего пленения почувствовал, что его клонит в сон. Он слишком опасался своего нынешнего окружения, чтобы действительно уснуть, но это, по крайней мере, успокоило его мысли на достаточно долгое время, чтобы подарить ему несколько мгновений покоя.

Даже то, как она протирала его череп, унимало враждебность в нем.

— Тебе не следовало сюда приходить, — прошептала она, протирая его лоб и рога — хотя на них и не было засохшей крови. — Знаешь, я пыталась их остановить. Я говорила им, чтобы они перестали причинять тебе боль.

Его голова дернулась. Так это ее крики я слышал? Кто-то кричал, требуя прекратить его пытки. Тот голос был таким резким и пронзительным, что он совершенно не походил на тот нежный голосок, которым она говорила сейчас.

— Я… хотел помощи, — признался он, сам того не желая, сосредоточившись на ее запахе и по глупости позволив ему убаюкать себя.

— Помощи? — тихо ахнула она. — Ты пришел сюда за помощью, а мы…

Она отступила назад, лишив его обретенного спокойствия, чтобы как следует на него посмотреть. Он судорожно вздохнул, внезапно почувствовав, что задыхается, когда его разум снова стал бдительным.

— В чем именно тебе нужна помощь?

— Убить Короля Демонов, — когда ее губы сжались, но она не выглядела удивленной, он понял, что она уже знает о нем. — Мне не пробиться сквозь его армию в одиночку. Он охотится на мой вид, и я хочу его остановить.

Он дал ей ответ на вопрос, который задавали ему другие люди, хотя всего мгновение назад сказал Эмери, что не сделает этого.

Он не знал, было ли дело в ее запахе, в том, что она его помыла, в их разговоре или, быть может, в надежде на то, что правда поможет ему освободиться. Возможно, виной всему была эта странная эмоция в ее ледяных глазах. Что-то заставило его заговорить, хотя он ей и не доверял.

Может быть, ему хотелось довериться Эмери, довериться… кому-нибудь, хоть кому-то.

Инграм отчаянно нуждался в друге.

— Он пришел сюда за помощью, — твердо заявила Эмери, наблюдая за тем, как Рен пишет подробное письмо чернильным пером.

Судя по специальному штампу в правом верхнем углу, оно предназначалось главам других секторов гильдии. Две идентичных копии она уже написала.

— Помощи в чем? — спросила Рен, не предлагая Эмери сесть и даже не глядя на нее, заставляя стоять по ту сторону стола.

Эмери запросила встречу с ней, после чего ее незамедлительно сопроводили в кабинет. Напряженная, Эмери подробно изложила всё, что узнала от Сумеречного Странника за то короткое время, что провела с ним.

Во второй раз смотреть на него было легче, несмотря на свидетельства того, что с ним творили новые невообразимые вещи. По крайней мере, на нем не было свежих ран, и он не издавал тех тихих скулящих звуков, которые, как она знала… просто знала, он пытался от нее скрыть.

Она до сих пор не могла поверить, что помыла его.

Ей не приказывали этого делать, но она не могла не жалеть его. В какой-то момент его бы все равно окатили водой, чтобы смыть тяжелый медный запах его собственной крови. Эмери опередила события, желая, чтобы он почувствовал хоть что-то приятное в этом кошмаре.

Она хотела показать ему глубину своей печали и то, что не все люди здесь ужасны.

Эмери знала, что у других Истребителей демонов не возникло бы никаких проблем с выполнением ее работы или наблюдением за тем, что с ним делают. Немногие, если вообще кто-то, не считали бы его воплощением мерзости.

На самом деле… после того, как она вымыла его дочиста, он не показался ей отталкивающим.

К тому же он вроде как приятно пах — жженым сахаром и корой гикори. В носу у нее покалывало всё время. Запах стал еще сильнее, когда он случайно выдохнул ей прямо в лицо, пока она протирала его рога.

Он был странным, необычным, другим и определенно монстром, но она не считала его уродливым — в отличие от большинства Демонов, с которыми она сталкивалась. Как ни странно, его череп вместо головы помогал в этом.

Это делало его непохожим на них, что ее глазам было легче принять.

Возможно, из-за того, что он был покрыт ящеричной чешуей и явно имел хвост, она ожидала, что он будет холодным. Вместо этого его тело было настолько горячим, что начало нагревать ее влажную тряпку, пока она его протирала.

Но его голос ей не нравился.

В нем было что-то особенное. Что-то, что заставляло басы вибрировать в ее плоти и проникать до самых костей. Он звучал по-монструозному, не по-человечески, и заставлял волоски на ее теле вставать дыбом. Казалось, он разделен на три глубоких тона, в одном из которых всегда сквозила угроза, становясь пугающей, когда голос начинал громыхать.

Но этого было недостаточно, чтобы помешать ей попытаться хоть как-то ему помочь.

Вероятно, это было бессмысленно. Скорее всего, он считал ее такой же бессердечной коровой, как и женщина перед ней, но это было бесконечно далеко от истины.

Ей было не всё равно. И это чувство только усилилось, когда Рен оторвалась от письма и закатила глаза, едва Эмери закончила свой рассказ.

Рен отодвинула стул с резким, пробирающим до костей скрежетом и встала, доставая книгу с полки позади себя. Она бросила ее на стол перед Эмери.

— Открой на двадцать третье июня две тысячи восемнадцатого года, — потребовала она, снова садясь за письмо.

Повинуясь, Эмери открыла журнал на нужной дате и молча начала читать. На странице были небрежные чернильные кляксы, а почерк был неразборчивым, словно у писавшего дрожали руки или он был пьян.

Сегодня я потерял четверть своих людей. Хороших мужчин и женщин. Все из-за того, что я позволил Демону войти в мою крепость.

Эмери быстро пролистала начало книги и заметила, что это копия дневника, принадлежащего Главному Старейшине западного сектора.

Он жил среди нас целый год. Подмастерье Чарльз выглядел как человек. Его гребаное лицо было человеческим, но мы никогда не видели его без униформы. Только после того, как мы убили его и сняли одежду, чтобы обмыть перед погребальным костром, мы заметили мертвые демонические пятна на коже. Это, должно быть, был он. Чарльз был тем, кто открыл ворота, чтобы пропустить отряд Демонов.

Не могу поверить, что я сидел и ел с ним в одном зале. Что я не задавался вопросом, почему большинство его отрядов гибло, а он — нет. Я просто думал, что он отличный солдат, готовый двигаться по службе.

Они начинают выглядеть и вести себя настолько похоже на нас, что мы не можем доверять даже собственным товарищам.

Они становятся умнее.

Они учатся.

Скоро человечество погибнет.

С сегодняшнего дня мы будем проводить физический осмотр всех кандидатов, а также ежегодный осмотр, чтобы убедиться, что нас не обманули.

Столько людей погибло из-за моей беспечности. Больше никогда.

Эмери отвела глаза от дневника и обнаружила, что Рен наблюдает за ней. Ее локти упирались в стол, а сцепленные руки скрывали губы.

— Им нельзя доверять, — заявила Рен; ее темно-синие глаза пытливо смотрели на Эмери. — Что бы ни наплел тебе этот Сумеречный Странник, скорее всего, это ложь.

Эмери положила книгу на стол.

— Мы всегда знали, что Демоны и Сумеречные Странники — это разные существа.

— И тем не менее они оба едят людей и охотятся на них, — возразила Рен. — Они могут работать на одной стороне. Он может лгать, чтобы его освободили.

— А что, если нет?

— Допустим, мы решим ему помочь, — начала Рен, откидываясь на спинку стула и кладя сцепленные руки на стол. — Сможешь ли ты нести это бремя, если мы вызовем всю армию восточного сектора в Покров только для того, чтобы обнаружить там засаду? Демонов больше, чем нас. Когда их немного, мы справляемся, но если это всего лишь уловка, вся восточная часть Австралиса может быть захвачена только потому, что ты решила довериться монстру.

Трудно было отрицать, насколько обоснованной была точка зрения Рен.

Эмери в раздражении почесала затылок сквозь капюшон Истребителя демонов.

— Я не говорю, что мы должны следовать за ним в Покров, — Эмери вздохнула, качая головой. — Но что, если он говорит правду? Мы будем пытать существо, которое пришло за помощью. Разве ты не чувствуешь, что это неправильно?

— Нет, — отрезала Рен. — Мне плевать, каковы были его причины прихода сюда — благородные или гнусные. Мы — первый сектор, которому удалось поймать Сумеречного Странника. Возможно, это единственный шанс для человечества узнать о них и о том, как их убивать.

— Значит, ты оправдываешь это нездоровым любопытством и правосудием? — Эмери издала мрачный смешок; в ее груди закипали злоба и ненависть. Еще немного, и эти эмоции выплеснутся наружу.

— Я оправдываю это высшим благом человечества. Сумеречные Странники — такие же наши враги, как и Демоны, и хотя их гораздо меньше, они в десять раз сильнее. Они могут в одиночку уничтожать целые города, и они это делали. Если мы узнаем, как они устроены, как их убивать, это может стать ключом к спасению сотен, если не тысяч людей.

— Ты уже вскрыла его! — крикнула Эмери, ударив кулаком по столу. — Чему еще ты можешь научиться сверх этого? Держа его в этой темнице…

Щеки Рен дернулись в приступе черного юмора от возмущения Эмери, а в глазах вспыхнул яростный блеск.

— С бандитами, убийцами, насильниками и ворами мы бы поступили точно так же.

— Мы бы не стали причинять им боль в процессе, — возразила Эмери, отворачиваясь.

— Нет, вместо этого они либо сходят с ума в своих камерах, либо мы их вешаем. Единственное, что мешает Сумеречному Страннику обрести свободу — это его желание жить. Честно говоря, я надеялась допросить его, но он не дает ответов. Я бы предпочла видеть его мертвым. Наблюдение за его страданиями не приносит мне радости.

Желваки на челюсти Эмери заходили ходуном.

Даже если она понимала точку зрения Рен, даже если в ней был смысл, даже если это было правильно для человечества, она не могла этого принять. Это противоречило чему-то глубоко внутри нее.

Она отнюдь не была святой, но даже она считала, что в стремлении к ответам должны быть границы. Если их нельзя получить… гуманно, значит, их не стоит получать вовсе.

— Если ты знаешь, как я к этому отношусь, то почему заставляешь меня убирать его камеру?

Этот вопрос не давал ей покоя с того самого момента, как ей в руки всучили швабру и ведро.

— Потому что так ты к этому привыкнешь. Рано или поздно он покажет свое истинное лицо, — ее губы дрогнули, когда она наклонилась вперед. — Не удивлюсь, если он уже пытался тебя напугать. Стражник упоминал, что в какой-то момент ты взвизгнула.

— Пол был таким скользким, что я чуть не грохнулась кувырком, — сказала Эмери, не понимая, зачем она лжет ради Сумеречного Странника.

По тому, как уголки губ Рен опустились, стало ясно, что она не поверила. Она цокнула языком.

— Твоей целью было убивать Демонов, не так ли? — Рен склонила голову, отчего ее длинные волосы качнулись в сторону. — А что, если именно эти наши действия помогут тебе наконец найти того Демона, которого ты ищешь?

Правая рука Эмери сжалась в кулак. Было лицо, которое преследовало ее в кошмарах. Она знала, что не уснет спокойно, пока сама не уничтожит его.

— Король Демонов в последнее время стал проявлять больше активности, — заявила Рен, внимательно наблюдая за ней.

Ее спина выпрямилась.

Эмери узнала о нем только вчера, когда ее заставили просматривать текст за текстом, относящиеся ко всей полученной ими информации. Под бдительным оком Рен, которая охотно отвечала на любые вопросы Эмери, она читала о нем.

Высокий темнокожий мужчина с красными глазами, которые иногда казались карими. Длинные белые волосы, черные закрученные назад рога, заостренные уши, когти и клыки. Зарисовки его образа всегда отличались: на одних он был изображен красавцем, на других — чудовищем.

Вот почему Эмери и глазом не моргнула, когда Сумеречный Странник упомянул его.

В нее насильно впихивали новую информацию, стремясь расширить ее кругозор. Ей еще предстояло прочесть гору книг, но ей разрешили доступ к таким секретным сведениям, потому что она была подопечной Рен.

— Мы до конца не знаем, кто он такой, так как Демоны дают нам разные ответы. Мы знаем лишь то, что он находится в центре демонической угрозы и что он разумен. Что у него есть магия, власть и сила. С чего бы Сумеречному Страннику просить нашей помощи, вместо того чтобы присягнуть ему на верность? Это звучит слишком подозрительно. И почему именно сейчас? Прошли сотни лет — почему он ищет нашей помощи только теперь? Вот вопросы, которые ты должна задать себе, Эмери, прежде чем приходить ко мне в кабинет и требовать прекратить то, что я делаю.

Она промолчала, не в силах найти достойный ответ. Вместо этого она просто изучала лицо Рен; ее губы были плотно сжаты, а правая рука отказывалась разжиматься.

— Ты начинаешь понимать, не так ли? Видишь, почему я это делаю, — в глазах Рен промелькнуло веселье, хоть оно и не коснулось остального лица. — Если я освобожу тебя из изоляции, я надеюсь, ты будешь держать при себе всё, что узнаешь. Так?

— Я не настолько глупа, чтобы разглашать информацию, — процедила Эмери. — Я не хочу, чтобы моя голова оказалась на пике над главными воротами.

— Вот именно, — подтвердила Рен; это веселье наконец проступило на ее лице в виде уродливой усмешки. — А теперь продолжим твое обучение.

Ее усадили за другой стол в кабинете Рен, где ее уже ждала стопка книг в кожаных переплетах.

Обычно Эмери любила читать, но сейчас она не могла представить ничего хуже.

Объем работы был настолько пугающим, что стопка книг казалась выше самой горы Загрос.