Единственный

ГЛАВА 19. Уступок

Габриэль

Марция и Ивар встречают меня у дверей моих покоев в глухие предрассветные часы.

— Есть подтверждение? — спрашиваю я.

— Дом Ларсен планирует выступить завтра, — отвечает Ивар. Несмотря на внезапный вызов, голос его звучит бодро.

— Время?

— Конец утра, если верить моим источникам.

— Саботаж?

Он кивает.

— Собираются вывести из строя системы герметизации в военном крыле.

— Но они также стягивают оружие и силы, — добавляет Марция. — Возможно, готовят атаки по нескольким фронтам. Как ты и подозревал.

— Убедитесь, что мы…

— Наши люди следят за каждым их шагом, — перебивает она и косится на дверь, которую я только что закрыл. — А что насчет?..

— Она хочет вернуться в дом Ларсен. — Я даже не пытаюсь говорить бесстрастно. Не сомневаюсь: они за версту чуют, что только что произошло между мной и Софией.

— Хорошо, — произносит Ивар. — Это гарантирует, что всё пройдет по правилам, и…

— Ни хрена это не хорошо! — Я закрываю глаза. Мордобой с братом или разгром в коридоре сейчас ничего не дадут, поэтому я нехотя признаю: — Но, возможно, так будет лучше. Если они еще раздумывают, мстить ли мне за Право, то состояние, в котором я ее верну, станет последней каплей.

Я провожу рукой по лицу, уже жалея о каждом сказанном слове. Это слишком опасно. Это неправильно. Ее место здесь. От нее наконец-то пахнет так, как и должно, и к черту любого, кто захочет это изменить.

К черту дом Ларсен.

Если к завтрашнему вечеру они все сдохнут, я буду танцевать на их гниющих трупах.

— Гейб, — начинает брат тем самым примирительным тоном, который он обычно приберегает для просьб, после которых мне хочется его немного пошвырять. — Завтра утром, когда Леннарт придет за ней, тебя не должно быть рядом.

Он явно ждет скандала. Но осознание того, что она в безопасности в моих покоях, и ее вкус на моих губах, видимо, усмиряют самые импульсивные замашки Альфы во мне — я легко принимаю его доводы.

— Меня не будет, — соглашаюсь я. — Мне все равно нужно встретиться с советом. Но, — добавляю я, — рядом с ней должен кто-то находиться каждую секунду, пока она в крыле Ларсенов. Мне плевать, кого вам придется подкупить или кому придется отрезать руки и ноги, чтобы пролезть по вентиляции и не выпускать ее из виду. Она не должна оставаться одна ни на минуту. Если с ней что-то случится, хоть что-нибудь — пока она вне поля моего зрения, я лично вырежу всю командную цепочку…

— Да, — тихо прерывает Марция, обмениваясь многострадальным взглядом с Иваром. — Мы поняли, Гейб.

Я открываю дверь в свои комнаты.

— Проследите, чтобы это, блять, поняли все, — бросаю я и скрываюсь внутри.

ГЛАВА 20. Мать

София

Солнечный свет просачивается сквозь толщу воды, заливая кровать Габриэля золотистым сиянием. Я просыпаюсь медленно и, еще не открыв глаз, замечаю перемену в гуле систем жизнеобеспечения. Они жужжат на высокой частоте, работая на износ — так всегда бывает во время пика Высшего прилива.

Рядом со мной — теплое тело. Оно было здесь всю ночь: гладило меня, обнимало, перебирало пальцами волосы, запечатлевало поцелуи в самых странных, скрытых местах — на сгибе локтя, в ложбинке над грудью, на пояснице. Раза два даже в губы. Очевидно, Габриэль терпеть не может спать на мягком. И всё же, подозреваю, мысль о том, чтобы спать отдельно от меня, была ему еще более противна.

С сонной улыбкой я провожу рукой по матрасу, ожидая нащупать крепкие мускулы. Но то на что попадает моя ладонь, оказывается куда более волосатым, чем прежде.

Настолько волосатым, что я тут же распахиваю глаза.

Алекс смотрит на меня с возмущением, и я мгновенно отдергиваю руку.

— Прости пожалуйста, — шепчу я. — Я думала, ты… Тебе правда не стоит меня есть. Я слишком жесткая, чтобы получить удовольствие, и…

— Леди Ларсен, — раздается голос позади.

Я перекатываюсь на спину и вижу Бастиана. Он тоже сверлит меня взглядом. Видимо, наблюдение за мной — официальная забава этого утра.

Натянув одеяло до самого подбородка, я спрашиваю:

— Что… э-эм, что происходит?

— Ваш альфа здесь. Пора возвращаться домой.

Я сажусь и, оглядываясь, пытаюсь пятерней расчесать спутанные волосы.

— Габриэль?

— Генерал уже ушел. — В глазах Бастиана сквозит жалость. Тень сочувствия, вызванная то ли тяжелым запахом того, что здесь явно творилось ночью, то ли его уверенностью в том, что меня к чему-то принудили, то ли моим явным разочарованием из-за отсутствия Габриэля. Омега Марции сменил гнев на милость — от презрения перешел к состраданию, и это бесит меня еще сильнее.

«Это была лучшая ночь в моей жизни, ясно вам?! — хочется крикнуть мне. — Я кончила раз тридцать. Я впервые чувствую, что мое тело принадлежит мне, с самого момента созревания. Не смей так на меня смотреть, кретин!»

Я сдерживаюсь и не ору на распорядителя. Вместо этого я кутаюсь в одеяло плотнее.

— Габриэль не против, если я?..

— Срок его Права истек. Вы не просто вольны уйти — вы обязаны это сделать.

— Разве я не должна дождаться его возвращения?

— Не вижу причин, — отрезает распорядитель, и тень жалости в его голосе окончательно превращается в соболезнование.

— Отлично, — бросаю я, выпрямляясь на кровати и стараясь не думать о прошлой ночи. Обо всем, что он говорил. О том, что проснувшись утром и посмотрев на меня, он решил уйти, даже не посчитав нужным сказать на прощание ни слова.

«Ты хочешь к нему вернуться?»

Я ответила «да». Похоже, на этом всё.

— Если позволите, — мой голос звучит твердо, и я этому рада. К горлу подступает желчь. — Я хотела бы переодеться в свое брачное платье без свидетелей.

Леннарт не может встретиться со мной взглядом. Ни разу за весь путь от покоев Габриэля до крыла Ларсенов.

Я пытаюсь оправдать его поведение, твердя себе, что для него, как для беты, эта ситуация мучительна вдвойне. Он не способен вдохнуть мой запах, разложить его на слои и изучить каждую нотку в поисках улик, что именно со мной делали последние сорок восемь часов. Это заставляет его воображение неистово рисовать картины одну страшнее другой.

Масла в огонь подливает и то, что четверо гвардейцев, которых прислал его отец для нашего сопровождения, — сплошь альфы. Осознание того, что они-то могут с пугающей точностью догадаться о характере произошедшего, заполняет тяжелую тишину каменных коридоров.

К тому же моя новообретенная чувствительность к запахам никуда не делась. Я-то думала, что это лишь временный эффект от незнакомой обстановки, но теперь с легкостью улавливаю следы, которые еще пару дней назад были бы для меня недоступны. От самого высокого альфы в группе веет шлейфом женщины-омеги — так пахнет одежда, когда ее касался партнер. Пожилой мужчина пахнет так, будто делит жилье с огромной семьей разных каст. А Леннарт…

— Леннарт, — шепчу я в лифте, пытаясь заговорить с ним, пока гвардейцы его отца стоят у нас за спиной.

— Не сейчас, — зло бросает он, глядя строго перед собой.

Интересно, на кого именно направлена его ярость?

Впервые в жизни у меня есть возможность проанализировать его запах беты. Он поразительно… тонкий. Не плохой, вовсе нет, но он не вызывает ровным счетом никаких чувств. Раньше это не было проблемой, ведь я не умела различать тонкие оттенки, но теперь, когда мой нос работает сверхурочно, я не могу перестать думать о том, как упоительно и идеально пах Габриэль, и…

«Не смей сравнивать его с Габриэлем», — приказываю я себе.

Когда Бастиан и солдаты выводили меня наружу, генерала нигде не было видно. Когда Габриэль предлагал мне остаться, он, скорее всего, просто вел какую-то психологическую игру. Сравнивать Леннарта с ним бессмысленно, но если уж на то пошло, я должна сосредоточиться на одной простой истине: Леннарт никогда не принудил бы чужую пару к тому, что случилось прошлой ночью.

Тот факт, что Габриэлю не пришлось меня заставлять, что мне это нравилось, что я сама просила почти о каждом его действии — к делу не относится. За это я буду чувствовать вину до конца своих дней.

Как только мы переступаем порог покоев Леннарта, я поворачиваюсь к нему. Меня захлестывает волна негодования: этот человек меньше сорока восьми часов назад на свадебной церемонии клялся любить и защищать меня вечно, несмотря ни на что.

И этот же человек сейчас почти не проявляет заботы о моем состоянии. После того как меня похитили против моей воли. Чтобы свести счеты между его отцом и генералом.

Леннарт не только не спросил, не ранена ли я, он выглядит по-настоящему обиженным, будто жертва этих двух дней — он сам.

— Ты на меня злишься? — спрашиваю я.

Он поджимает губы.

— Я приходил, чтобы забрать тебя вчера вечером.

— Я слышала. Но я…

— Спала, да. — Он смотрит куда угодно, только не на меня. — Это был не самый мудрый выбор, София. Мой отец в ярости. Со стороны всё выглядело так, будто ты сама хотела остаться там, с этим монстром.

Я вскидываю бровь и скрещиваю руки на груди.

— Леннарт, — произношу я спокойно, — я сделаю вид, будто ты сейчас не обвинил меня в том, что меня похитил враг твоей семьи. Хочешь начать сначала?

Он издает короткий недоверчивый смешок.

— Начать сначала? Ты хоть понимаешь, в какое положение нас поставила? Из-за тебя мы выглядим жалкими и бессильными перед генералом. Мы были величайшим Домом в цитадели, а теперь другие дворяне открыто переходят на сторону военных. Мой отец собирается…

— Почему бы тебе не помолчать о своем отце и для начала не спросить, как я себя чувствую?

Его глаза расширяются.

Когда он наконец встречается со мной взглядом, я делаю шаг вперед, давая своей ярости выплеснуться наружу.

— Меня заставили провести две ночи с мужчиной, которого я почти не знаю, а тебя репутация семьи волнует больше, чем моя безопасность? Ты даже не спросил, не больно ли мне. У меня может быть кровотечение, травма, мне может быть нужна медицинская помощь, но ты об этом даже не узнаешь, потому что тебе настолько плевать на меня, что…

— Соф! Ты здесь! — Поток движения врывается в комнату, и пара крепких рук прижимает меня к мягкому телу.

— Лара, — выдыхаю я, едва не наглотавшись ее волос, и обнимаю подругу в ответ.

— Ты в порядке?

— Да. Да, я… — Кажется, будто я вижу ее впервые. Ее запах прекрасен: цветочный, с кислинкой. Бесспорно, альфа.

Все эти годы дружбы… Я ума не приложу, как могла этого не замечать.

— Давай я о тебе позабочусь, — она отстраняется с улыбкой и тянет меня за руку к двери. — Тебе нужна ванна. Настоящая, никакой ультразвуковой чистки. Так ты почувствуешь себя чище.

— Лара, — процеживает Леннарт сквозь зубы, — не сейчас. Мы заняты…

— Возможно, ты этого не понимаешь, Леннарт, учитывая твое полное отсутствие обоняния, но Софии ванна нужна сейчас, — шипит она на брата. Подтекст настолько очевиден, что он не решается возражать, когда она уводит меня в свою комнату.

Учитывая мои нынешние чувства к Леннарту, передышка друг от друга — лучшее, что может быть.

Я гадаю, могу ли довериться Ларе. Рассказать ей правду о том, что произошло. Да, иногда она не может противостоять семье, но она всегда была мне таким же другом, как и сестрой Леннарта. Возможно, это именно то, что мне сейчас нужно: чтобы кто-то разумный, кто-то, кто понимает динамику Альф и Омег, сказал мне, что Габриэль — кусок дерьма, что его поступок — преступление, и совершенно неважно, как хорошо он пахнет. Когда металлическая дверь ее комнаты закрывается и она поворачивается ко мне, я решаюсь на честный разговор.

Но, видимо, она решила то же самое. Лара вцепляется в мое плечо и, склонившись к моему лицу, шепчет:

— Ты в опасности.

Я сглатываю.

— Всё нормально. Всё было не так плохо, как ты, наверное, думаешь. Генерал…

— Нет, ты не понимаешь. Опасность исходит от моей семьи. — Ее глаза блестят, она на грани слез. Под глазами залегли темные круги, но выражение лица решительное. — Твой запах изменился. Кардинально.

— Я знаю. Мы с Габриэлем…

— Нет, Соф. — Она берет обе мои ладони в свои. — Твой запах изменился. Ты больше не пахнешь как бета. Как будто ты только что прошла инициацию заново, но на этот раз — по-настоящему. У тебя чешутся железы?

— Нет, — отвечаю я машинально, но рука сама тянется к шее. — Может, совсем немного, но…

— Это хорошо. Значит, течка еще не слишком близко.

— Близко к чему? — Смех застревает в горле, когда я вижу, насколько она серьезна.

— Слушай внимательно. Когда тебя забрали, тут начался сущий ад. Мой отец хочет поставить нового генерала и очень скоро собирается совершить нечто крайне безрассудное… Честно говоря, к черту его. Это не проблема. По крайней мере, сейчас — не самая большая. Соф, Леннарт был сам не свой, пока тебя не было. Я слышала, как мама пыталась его успокоить. Он кричал. Он переживал, что ты осталась без… — она сглатывает. — Без дозы чего-то. Что у тебя что-то закончится.

— Я… Что?

— Вчера вечером я прижала маму к стенке. Спросила, нужно ли тебе какое-то лекарство. Я вспомнила, что много лет назад, когда ты еще жила с отцом, ты пила добавки с витамином D, потому что тебе не хватало света.

— Те, что твоя мать покупала для меня, да. Но при чем здесь…

— Я подумала, что они тебе и нужны, и предложила отнести их тебе в военное крыло. Но мама сказала, что я ослышалась. Она приказала мне никогда больше об этом не заговаривать. Но, Соф, я знаю, что я слышала. А потом я подумала и поняла: ты ведь уже несколько лет не пьешь эти витамины. Я не могла понять, почему мама так темнит, но когда Леннарт привел тебя обратно и ты оказалась рядом, я почувствовала твой запах. Это твой прежний аромат, но в десятки раз сильнее. Будто всё то, чем ты всегда была, прорвало плотину. Я люблю свою мать, но я думаю… София, я думаю, она сделала что-то ужасное.

Она отпускает мои руки, и по ее щекам катятся слезы.

Мне бы тоже хотелось расплакаться. Наверное, это принесло бы облегчение. Но я слишком занята тем, что перевариваю слова Лары и восстанавливаю картину случившегося. Чудовищность и сложность этого обмана поражают.

Леди Ларсен действительно присылала мне коробки с добавками, когда я была моложе. Она пеклась о моем здоровье, потому что я была близкой подругой Леннарта, и твердила, что жителям средних и нижних уровней часто не хватает витаминов. Я училась на целителя и знала, что это правда. Поэтому, когда она начала покупать мне то, что я сама не могла себе позволить, я чувствовала только благодарность.

И, конечно, я пила эти таблетки беспрекословно.

Когда я переехала в крыло Ларсенов, она перестала их покупать. Это было логично: я уже выросла, и питание стало лучше. Я не представляла, о чем могли говорить леди Ларсен и Леннарт, ведь последние несколько лет не было никаких витаминов. Ни таблеток, ни добавок. Были только…

Наши ежевечерние беседы. За чашкой чая. Леди Ларсен заходила проведать меня каждую ночь. Чувство, что меня любят, ценят и берегут. Я думала, именно так ощущается материнская забота.

Когда я в последний раз пила этот чай? Она налила мне чашку в день церемонии, но меня тошнило от волнения, и я не сделала ни глотка. И накануне тоже, потому что провела вечер в комнате Лары. И за день до этого. Прошло уже три или четыре дня. А значит, если она давала мне какой-то подавитель, то, в зависимости от дозировки и частоты приема…

— Лара? — наконец произношу я, чувствуя жуткое спокойствие. Я стою на пороге чего-то сокрушительного, но сначала мне нужно убедиться.

— Да?

— Ты мне поможешь?

— В чем угодно. В чем угодно, Соф. — Она вытирает слезы тыльной стороной ладони. — Мне так жаль, что она…

— Это лекарство или препарат… где твоя мать может его держать?

— Не знаю. В своих покоях? — Она шмыгает носом. — Да, наверняка там.

— Ты сможешь устроить мне туда доступ?

Глаза Лары расширяются от понимания, и она кивает.

Мы с Ларой не знаем, сколько времени у нас есть, пока нас не застали в покоях леди Ларсен, но обе согласны — мы готовы рискнуть.

— В конце концов, прятаться должны не мы, — упрямо заявляет Лара. — Я проверю ванную. Логичнее всего держать флаконы там, но именно поэтому она могла спрятать их в другом месте.

Мы не вполне понимаем, что именно ищем, но я методично обхожу мебель в комнатах: открываю ящики, перерываю одежду. Проходят минуты, но я не нахожу ничего, что могло бы подтвердить подозрения Лары.

Затем я перехожу к книжному шкафу.

Бумага стоит дорого, а настоящие книги — редкость. Леди Ларсен обожает их коллекционировать, даже на тех языках, которыми не владеет. Когда я приподнимаю увесистый том, чтобы проверить, не спрятано ли что за ним, я слышу мягкий шорох, что-то падает на пол.

Это плотный лист кремовой бумаги, сложенный вдвое. Старомодное официальное письмо. Я узнаю такие, хотя видела их редко и только по самым важным поводам. Я поднимаю его осторожно, почти боясь, что оно рассыплется в руках.

Но бумага плотная. Прочная. Это не антиквариат, а новодел. Развернув лист, я вижу, что он написан вовсе не тем незнакомым шрифтом, что книги. Аккуратный, чуть колючий почерк легко читается.

Г-жа Кузнецова,

Полагаю, мы никогда не встречались, хотя, возможно, несколько раз посещали одни и те же приемы. Меня зовут Габриэль Агард. Я работал с вашим отцом — сначала как один из его подмастерьев в инженерном корпусе, затем как солдат. Искренне сожалею, что не навестил доктора Кузнецова в последние месяцы его жизни: я не знал, что болезнь прогрессировала до критической стадии, а нынешняя служба не оставляла свободного времени.

Я пишу, чтобы узнать, не пересмотрите ли вы решение о запрете моего присутствия и присутствия моих офицеров на его похоронах. Ваш отец, несомненно, был одной из самых влиятельных фигур в моей жизни. Учитывая, скольким я ему обязан, я бы очень хотел отдать дань уважения…

— София?

Вздрогнув от голоса леди Ларсен, я вскакиваю, пряча письмо за спину.

— Что ты здесь делаешь?

— Я просто… Ничего. — Мои пальцы дрожат так сильно, что я выпускаю бумагу. Она падает на пол с глухим звуком, приковывая к себе взгляд леди Ларсен.

«Блять», — думаю я.

Но почему? Я не сделала ничего плохого. Ничего.

— Это правда? — спрашиваю я.

И это оказывается правдой. Леди Ларсен переглядывается с вошедшей вместе с ней девушкой — молодой служанкой, которую я раньше не видела.

— Оставь нас, — приказывает она. И когда мы остаемся одни, первое, что она говорит: — Я не знаю, что тебе напели, но прежде чем ты сделаешь поспешные выводы, знай: я никогда не давала тебе ничего, что нанесло бы необратимый вред.

Чистая ярость когтями впивается мне в горло. Я закрываю глаза, заставляя тело вспомнить уроки, которые я усвоила во время обучения на целителя. Вдох-выдох. Успокойся. Будь здесь и сейчас. Настолько без эмоционально, насколько получается, я спрашиваю:

— Что вы мне давали?

— Всего лишь подавители. — Ее улыбка одновременно печальна и лишена раскаяния. — Опять же, ничего опасного. Омеги принимают их, когда хотят отсрочить течку.

— Когда омеги хотят отсрочить течку, они пьют их максимум неделю. — Меня трясет всем телом. — Вы давали их мне как минимум пять лет!

— Да, это было не идеально. Не думай, что выбор дался мне легко. Но человек, которому я доверяю, заверил меня, что долгосрочных последствий не будет…

— Кто? Кто это сказал? Я целитель, и уверяю вас: я не слышала ни о ком, кто принимал бы подавители годами напролет! — Я вытираю мокрые щеки. — Как вы могли? Вы же… Вы были мне как мать.

Ее лицо каменеет.

— Да. Что ж, София, дорогая, ты тоже мне как дочь. Но ты не моя дочь. Однажды у вас с Леннартом будут дети, и ты поймешь, что…

— Он знал, — шепчу я. Конечно, знал. Как он мог не знать? Он знал. Он был соучастником во всем этом.

Леди Ларсен тяжело вздыхает.

— Я люблю своего сына. Я хотела, чтобы он был счастлив. И ты была ключом к этому счастью. Когда ты впервые созрела, он испугался, что ты захочешь союза с Альфой…

— Вы меня травили. Я думала… Вы украли это у меня. Мою способность чувствовать удовольствие, возможность принять свое тело. Стать собой. — Я целитель. Я давала клятву не причинять вреда. И всё же каждый атом моего существа хочет наброситься на эту женщину и заставить ее страдать. Я хочу вырвать ей глаза и съесть ее сердце. И больше всего я боюсь, что действительно это сделаю.

— Это всегда должно было быть временной мерой, — говорит она. — Только до завершения вашего брака с Леннартом. Срок был бы куда короче, если бы ты не откладывала свадьбу раз за разом.

Я смеюсь.

— Вы сумасшедшая, если думаете, что…

Внезапно гаснет свет, и комната без окон погружается в кромешную тьму. Воздух прорезает пронзительный звук — настолько громкий, что кажется, будто меня ударили по ушам.

— Что происходит?! — кричит леди Ларсен. Она всего в паре футов, но я ее больше не вижу.

— Это аварийные сирены! — кричу я в ответ. — Они включаются, когда качество воздуха падает. Вам нужно…

Внезапно голова кружится так сильно, что я не могу стоять. Я опускаюсь на корточки, пытаясь вспомнить, что отец велел делать в такие моменты.

Я всё еще пытаюсь вспомнить, когда мир вокруг меня окончательно исчезает.