Единственный

ГЛАВА 10. Проблема

Габриэль

Ивар встречает меня по пути в южное крыло; на его лице — осторожное, подбадривающее выражение.

— Насколько всё плохо?

Я лишь пожимаю плечами, изо всех сил стараясь переключить мысли с того, что осталось там, в моей комнате. Её слова эхом отдаются в мозгу. «Это та часть, где я снимаю платье?» Безрассудно. Глупо. И куда более желанно, чем я мог себе вообразить. Это я, пожалуй, еще мог бы простить. Но то, что она заставила меня рассмеяться... Я заставлю её страдать за это.

— Да ладно тебе, — продолжает брат. — Не может всё быть настолько ужасно. Я видел её голограммы.

— Голограммы не... — Я качаю головой, сознание всё еще затуманено её манящим запахом. — Я тоже видел её голограммы. Это совсем не то же самое.

— И всё же. Не может она быть настолько уродливой.

— Она совсем не уродлива.

— Тогда что... О-о. — Кажется, впервые в жизни он не находит слов.

Я сжимаю губы и киваю, понимая, что мне тоже добавить нечего.

— Ну, — произносит он наконец, — это не новость. У тебя было полно красивых женщин.

«Не таких, как она», — хочется рыкнуть мне, но что дальше? Ивар потребует объяснений, и мне придется признаться: я заставлял себя сидеть напротив неё, чтобы не сорваться и не коснуться её. Что стоило мне наклониться ближе, и я словно проваливался сквозь пространство и время. Что я никогда не чувствовал себя настолько беспомощным перед собственными инстинктами, как в тот миг, когда её аромат ударил мне в ноздри — такого не бывало даже в разгар гона.

— Гейб? — окликает Ивар. Раздраженно, будто зовет уже не в первый раз.

— Что?

— Я говорю: от тебя не пахнет так, будто ты довел дело до конца.

Потому что я этого не сделал. Потому что меня, мать вашу, прервали. Потому что она смотрела на меня своими великолепными зелеными глазами, вызывая меня сделать худшее, на что я способен. Потому что она пахла лучше любой омеги в течке, которая когда-либо у меня была. Аромат на самой грани зрелости, но незавершенный, прерванный. Потому что я презираю аристократов. Они — отбросы земли, и я никогда, ни разу в жизни, не испытывал к ним ничего, кроме презрения.

Но теперь я думаю о Леннарте Ларсене, и всё, что я чувствую, — это зависть. Зависть к бете из-за его «холодной» омеги, которая вовсе не кажется мне холодной.

— Гейб? — снова спрашивает брат.

Я поворачиваюсь к нему, выдыхаю короткий смешок и говорю:

— У нас большая гребаная проблема. И мне понадобится больше времени.

ГЛАВА 11. Сон

София

Кровать Габриэля не пахнет им, потому что этот «солдафон» никогда ею не пользуется. Другое дело — одеяла, из которых он соорудил себе подстилку. После нескольких часов его отсутствия, после тщетных попыток открыть автоматическую дверь и сбежать, я перетаскиваю эти одеяла на кровать и быстро засыпаю, завернувшись в них.

У меня, как у «холодной» омеги, обоняние всегда было никудышным. Не острее, чем у беты. И всё же запах Гейба стоит особняком. Он мгновенно узнаваем, инстинктивно понятен и до странности знаком. Всего один вдох и он запечатлелся в извилинах моего мозга.

Возможно, именно поэтому он мне снится.

Мы снаружи, во время отлива, который длится уже несколько недель. Так долго, что трава успела высохнуть. Болото приобрело прелый желтый оттенок, и мы лежим в нем, подставив животы небу, позволяя солнцу греть наши лица.

Он всё еще генерал. У него нет времени на такие глупости. Но он сбежал, чтобы побыть со мной, и мое сердце колотится в груди, пока мы смеемся над кем-то по имени Бастиан, который повсюду ищет его. Над стаей хищных птиц, принявших инженеров за рыбу. Над моим коллегой, который чуть не перепутал наркотики с витаминами.

Солнце окрашивает его кожу в золотистый цвет. Он протягивает руку, его ладонь теплая на моей шее. Он обводит кончиками пальцев шрам, которого я не помню, и это ощущается как прорыв плотины — неистовый, нежный поток электрического тепла и любви, проходящий через все мои нервные окончания. Широко раскрытой ладонью он проводит вверх и вниз по моему позвоночнику, и я закрываю глаза, чтобы смаковать каждую секунду его прикосновения, чтобы проанализировать его, запечатлеть в памяти и спрятать глубоко внутри, где оно будет жить вечно. На какое-то время мы умолкаем.

— Можешь засыпать, — шепчет он мне в лоб. — Я покараулю.

— Габриэль, — бормочу я, зевая.

— Да, любовь моя?

— Я рада, что ты сделал то, что сделал.

Он посмеивается. Еще один поцелуй.

— Я тоже, София. Я тоже.

Когда я просыпаюсь следующим утром, я чувствую влагу между ног.