Единственный

ГЛАВА 2. Целитель

София

Трудно поверить, что Земля не всегда была такой. И всё же, если те немногие записи, что уцелели после Великих катастроф, не врут напропалую, сейчас — худшее время, чтобы родиться человеком. А вот рыбам живется просто отлично.

Говорят, когда-то давно, тысячи лет назад, приливы предсказывали с идеальной точностью на годы вперед. Даже в самых экстремальных условиях вода не поднималась выше пятидесяти футов. Жилища — деревни, городки, мегаполисы — строились там, куда океан никогда не доберется, а сухая почва считалась чем-то само собой разумеющимся. Постоянная величина. Твердая почва под ногами.

Теперь всё кругом зыбкое, скользкое, вечно меняющееся.

Моя мать умерла слишком рано, я даже не успела её запомнить, но она любила историю. Она оставила после себя несколько голограмм, аккуратно уложенных в металлическую шкатулку с гербом Дома Келлен. На этих записях я видела столько растений, сколько не под силу вообразить самому смелому фантазеру. Многие из них вымерли, потому что не выносили соленой воды. И это были не просто мангры, морские травы, солеросы или солончаки. И не леса, состоящие сплошь из ламинарии, и не каменные стены, покрытые скользкими, склизкими водорослями и впившимися в них ракушками.

Столетия назад деревья стояли гордо и высоко, дотягиваясь до самого неба. Им не нужно было извиваться и прижиматься к земле, чтобы их не унесло следующим течением. И ритм их жизни — ритм жизни каждого — измерялся не приливами, а солнечным светом.

Я знаю, что технически ничего не изменилось. Я начитанна, а мой отец был человеком науки: я знаю, что солнце каждое утро встает на востоке и садится на западе, что в сутках двадцать четыре часа, и что календари, часы и искусственное освещение изо всех сил стараются придерживаться этого распорядка. И всё же концепция «дня» всегда казалась мне бессмысленной. В конце концов, свет плохо проходит сквозь толщу воды и почти не доходит до нас, когда мы погружены в океан. Именно приливы всегда диктуют мне, когда спать, когда работать и какое у меня будет настроение.

Прилив — это заточение в тесных помещениях с переработанным, перефильтрованным и пересушенным воздухом. Отлив — это драгоценное приключение, запах соленого ветра, неповторимое сочетание прохладного бриза и солнечных лучей на коже.

Отливы — прекрасное время, но они никогда не длятся долго.

В прошлом веке инженеры пытались использовать древние технологии, чтобы продлить их: строили дамбы, субмарины, всевозможные суда. Но после таяния ледников и усиления циклонов, после разграбления морского дна и смещения тектонических плит океан стал другим. Течения теперь слишком сильны и непредсказуемы. Единственная надежда на спасение, когда вода поднимается, — отступить в крепость и молить Всеотца, чтобы система герметизации не подвела.

Согласно хроникам, человечество когда-то пыталось понять и изменить окружающий мир. Люди с любопытством смотрели на свое место во Вселенной, искали способы стать лучше как вид, стремились путешествовать и исследовать новые миры.

Сейчас было бы здорово просто дожить до следующего отлива.

— Всё в порядке, целитель Кузнецова? — спрашивает Ульф, вырывая меня из задумчивости. — Вы уже довольно долго смотрите в окно и вертите в руках эти бинты.

— Да. Да, простите. — С виноватой улыбкой я заставляю себя сосредоточиться на его обветренном лице. — Сейчас я вас подлатаю.

Ульф — солдат, он давно служит в инженерном корпусе, но раньше я его не лечила. Я стала видеть его чаще с тех пор, как генерал Агард объявил о начале работ по обеспечению безопасности крепости и её пригодности для достойной жизни людей всех сословий. Ульфу, как и большинству инженеров, по душе этот новый приказ — наконец-то его тяжелый труд оценили по достоинству. Я ни капли его не виню. Напротив, я знаю: будь папа жив, они бы праздновали вместе. Наверное, и травмы бы получали тоже вместе.

Собственно, поэтому я здесь.

В нескольких футах от нас сослуживцы Ульфа герметизируют один из иллюминаторов: они обнаружили первые признаки усталостных трещин. Еще не «красный код», но ситуация достаточно срочная, чтобы отправить в северное крыло ремонтную группу.

Сегодня я не должна была выходить на смену. Но крепость растянулась на мили, путь до лазарета может занять вечность, а еще одно правило генерала Агарда гласит: целитель всегда должен быть на месте проведения работ. Поскольку большинство моих коллег сейчас заняты на расширении южной башни, я вызвалась поработать «в поле».

И только потом вспомнила, какой сегодня день. Лучше бы мне не попадаться на глаза, иначе я пропала.

— О чем-то задумалась, малая? — спрашивает Ульф.

Я не утруждаю себя объяснениями, что в двадцать два года я уже давно не ребенок.

— Нет-нет. Я всегда становлюсь рассеянной, когда приливы так затягиваются.

Он фыркает.

— Еще бы. И становится только хуже. Мать говорила, когда она родилась, вода не доходила даже до вершины восточной башни. В наши дни она накрывает южную башню на несколько футов. Впрочем, мать также твердила, что где-то еще существует незатопленная суша. «Другие континенты», так она их называла. Далеко на юге. Много странных идей было в голове у этой женщины.

Я подавляю желание закатить глаза. На прошлой неделе мы спорили об этом с Леннартом, и его реакция была такой же снисходительной, как у Ульфа.

— Это не так уж и странно. Некоторые даже верят, что могут существовать и другие крепости, подобные нашей, где людей еще больше. — Я осторожно снимаю синий кевларовый набедренник с его ноги, откладывая в сторону и обнажая тонкий инженерный комбинезон. — Разве не приятна сама мысль о том, что мы не одиноки? Что если нам не нравится здесь, в этой крепости, то может найтись другое место?

— Трудно в это поверить при таких-то приливах... Последний начался так внезапно, что уничтожил большую часть того, что мы успели построить во время прошлого отлива. — Он вздыхает и указывает на рану на ноге, как раз под тем местом, где заканчивался щиток. — А теперь я еще и ранен, теряю драгоценное время.

— Вы отлично держитесь, — успокаиваю я его. — Я могу обработать рану коллагеном, но сначала придется промыть её кислотным антисептиком. У нас очень мало анестезии, поступил приказ беречь её для полостных операций, пока мы не соберем сырье во время следующего отлива. Другой вариант менее болезненный — стянуть края пластырем, но заживать будет гораздо дольше...

— Давай коллаген. Я справлюсь.

Я опускаю голову, чтобы скрыть улыбку. Я забочусь об инженерах почти десять лет — сначала как ученица, теперь как целитель. Еще ни один не выбрал второй вариант.

— Хорошо. Тогда я вас зафиксирую, чтобы вы случайно не дернулись во время процедуры. Это минимизирует рубцевание и...

— Не надо, не надо.

Ох, нет. Он из этих.

— Сэр, я бы предпочла...

— Я не новичок, малая. У меня бывали раны и похуже. Никакие ремни мне не нужны.

Я подавляю вздох при виде предсказуемого упрямства старых альф. Обычно я бы настояла на своем и силой нацепила на него фиксаторы. Но коллег рядом нет, а я по опыту знаю, что не стоит вступать в конфликт с альфой, когда мы наедине.

— Как угодно, — говорю я, наклоняясь к ране.

Он вздрагивает прежде, чем я успеваю прикоснуться к нему, его глаза округляются от шока. Я притворяюсь, что ничего не заметила, хотя для меня это привычное дело: альфа ловит мой запах и осознает, что я — омега.

Именно поэтому я стараюсь как можно реже сближаться с незнакомыми людьми. Всё во мне кричит о том, что я бета, и я рада позволять им так думать. В конце концов, я высокая, жилистая. Мой запах едва уловим. Я не источаю той мягкой, чувственной притягательности, которая пробуждает в альфах защитный инстинкт. Проще говоря, я не такая, какой должна быть омега.

И на то есть причина.

К сожалению, я могу безошибочно определить момент, когда Ульф понимает природу моего состояния. Его лицо заливает краска — в его взгляде слишком много жалости на мой вкус, и он больше не смотрит мне в глаза.

Терпеть это не могу. Настолько, что прячу раздражение за быстрой улыбкой.

— Готовы? — спрашиваю я, залезая в задний карман своих коричневых хлопковых брюк. Нахожу складной нож и разрезаю ткань его штанины чуть шире. — Лью антисептик. Будет больно.

— Ты уже говорила. А я ответил...

Всё происходит мгновенно, и в целом я горжусь своей реакцией. У Ульфа, может, и бывали раны «похуже», но как только кислота попадает в рану, он орет так, будто я выдавливаю его кишки наружу. Его нога рефлекторно выпрямляется в ударе, но я этого ожидала и легко уклоняюсь.

Чего я не ожидала, так это удара кулаком. Его рука влетает мне в глаз с такой силой, что я отлетаю назад — сначала на задницу, потом на спину. Затылок болезненно встречается с холодным камнем.

«Ну что ж, — думаю я в оцепенении. — Это случилось впервые».

— Простите... целитель? Целитель! Я не знаю, что на меня нашло! Я не хотел...

— Всё в порядке. Не больно, — вру я, злясь на саму себя за то, что позволила этому случиться.

Мужчина продолжает извиняться, но я игнорирую его, предпочитая полежать минутку и переосмыслить свою жизнь. Когда я наконец открываю глаза, надо мной хмурится знакомое лицо.

— О. Привет.

— Соф, — произносит Лара Ларсен. Моя лучшая подруга. Моя будущая золовка. — Какого черта ты забыла на ремонтном участке именно сегодня?

— Я в норме. Но всё равно спасибо, что спросила.

— Я тебя умоляю. Пожалуйста, скажи мне, что ты не собираешься явиться на собственную церемонию сочетания с фингалом.

Этого я ей обещать не могу. Поэтому я просто смотрю в потолок и выбираю молчание.