Единственный

ГЛАВА 3. Мандраж

София

Лифт стремительно несется к жилым этажам — так быстро, что я оставляю попытки хоть что-то разглядеть в иллюминаторах.

Лара прячет лицо в ладонях.

— Брат меня прибьет.

Я хлопаю её по плечу.

— Леннарт слишком ленив для убийства, иначе ты бы давно уже была мертва.

— Он же просил. Вчера. На прошлой неделе. Твердил мне: «Не давай ей идти на работу в день церемонии». А я ответила: «Пф-ф».

— «Пф-ф»?

— Ну да. В смысле: «Пф-ф, никуда она не пойдет». Или: «Пф-ф, с чего ты вообще это взял?»

Что ни говори о наших отношениях с Леннартом, знает он меня отлично.

— Это было непреднамеренное преступление. Обычная смена. Если бы тот парень не...

— Ой, помолчи. Сейчас всё распухнет. — Она подается вперед, чтобы ткнуть в мою всё еще ноющую скулу. Я отпрыгиваю с болезненным вскриком, закрывая лицо рукой.

— Всё нормально.

— Уже синеет. Прелестно. Просто прелестно.

— Это всего лишь церемония сочетания, Лара.

— Это твоя церемония, Соф, и она через три часа. Леннарт будет в ярости. Мама со мной больше не заговорит. Отец тоже, но он и так со мной не разговаривает.

Сомневаюсь, что Леннарта взволновал бы даже прилипший к зубам кусок ламинарии. Что же до леди Сиенны Ларсен, матери Лары, то она хоть и принадлежит к семье, где самообладание и внешний вид ценятся превыше всего, никогда не требовала от меня быть кем-то другим. Какой бы «неправильной» я ни была.

Лифт дергается и начинает двигаться горизонтально, перенося нас в верхний ярус восточного крыла, где расположены покои Дома Ларсенов. Аристократии достаются престижные верхние этажи, простолюдинам — то, что осталось. Чем ты беднее, тем ниже живешь. Солнечный свет здесь — величайшая ценность; ниже пятнадцатого уровня он не проникает никогда, даже в самые глубокие отливы.

Моя мать, бета из Дома Келлен, выросла на самом верху южного крыла. Уверена, она бы с радостью там и осталась, если бы не встретила и не полюбила моего отца — простого солдата-инженера. После того как родители отреклись от неё за «преступление против рода», она переехала на средние уровни к папе и жила там до самой смерти. Я выросла в тех же стенах и всегда была благодарна судьбе за то, что имею. Лишь когда Леннарт впервые навестил меня — мы тогда были подростками, — я впервые застыдилась своего происхождения. Помню, как он щурился в моей тесной комнатке, оглядывая стопки голограмм и кровать, которая была мне явно коротка. Он негромко рассмеялся и спросил: «Нет, серьезно. Где ты живешь?»

Мои щеки горели неделями — не от стыда, а от злости на его заносчивость. Я не разговаривала с ним несколько дней, пока он не вымолил прощение. И лишь немного позже, когда он пригласил меня в гости к Ларсенам, я поняла, в какой роскоши он родился.

От этого же богатства моя мать отказалась ради папы. Иногда я задаюсь вопросом: тяжело ли ей было привыкать к скромной жизни, которую он мог обеспечить? Но каждый раз, когда отец говорил о ней, в его голосе было столько любви, что я понимала: она ни о чем не жалела. Если бы настоящая любовь была возможна для меня, я бы поступила так же. Не раздумывая.

После смерти отца леди Ларсен настояла на том, что неостепененная омега — «да, София, даже такая "холодная", как ты» — не должна жить одна. Я живу в покоях Ларсенов уже почти два года, но до сих пор робею перед рядами стражников в красной броне, которые смотрят прямо перед собой, пока я выхожу из лифта.

Трудно не пялиться на реликвии, которыми владеют Ларсены. Я не могу не восхищаться пышностью коридоров, мозаикой на сводчатых потолках и затейливыми гобеленами, повествующими о триумфах этого Дома. Зрелище величественное, особенно в такие дни, как сегодня, когда редкие солнечные лучи пробиваются сквозь воду. Величественное, но не сказать чтобы уютное.

Но мне нужно к этому привыкнуть. После церемонии это станет моим домом навсегда. Я официально стану членом семьи и перееду из комнаты для персонала рядом с покоями леди Сиенны в комнаты Леннарта. Эта мысль должна согревать. Наверное, так и есть, хотя я и вздрагиваю под струями холодного воздуха из вентиляции.

— Где Леннарт? — спрашиваю я.

Лара отводит взгляд. Она продолжает идти к своим покоям.

— Встречается с отцом, наверное?

— О. Это странно.

— Да. Немного. Может, что-то случилось.

— Например?

— Не знаю. Отец не делится делами с такими, как я. Ты же знаешь, как он относится к женщинам — даже если они альфы.

— Но?

Я слишком хорошо знаю Лару, чтобы не почувствовать тяжесть в её голосе. И взгляд, который она на меня бросает, лишь подтверждает мои опасения. Мы здороваемся со стражником у её дверей, но даже когда мы оказываемся внутри, а закрытая дверь отделяет нас от остальной крепости, она переходит на шепот.

— Когда я вчера выходила из крыла, там прибирались.

— Что прибирали?

— Кровь. Очень много крови.

Я замираю.

— Кто-то ранен? Или убили лазутчиков?

Она качает головой.

— Слышала, как сплетничают слуги. Говорят, кто-то протащил тело по каменному полу и бросил прямо у входа.

Мое сердце пропускает удар.

— Это из-за...

— Скорее всего. — Она морщится. — Генерал точит зуб на нашу семью с самого своего избрания. Ты же знаешь, что он сделал с моим братом.

В её голосе слышится нежность, которую она редко проявляет к Леннарту или Ганнеру. Как и вся их семья, она без ума от Густава — среднего сына лорда Ларсена. Которого генерал Агард убил около двух лет назад.

Каким-то образом это злодеяние осталось безнаказанным — явное доказательство того, что закон писан не для всех. Всё, что мне удалось выудить из обрывков разговоров: Густав и генерал, оба альфы, не поделили омегу. Омега выбрала Густава, а нежелание генерала признать поражение привело к драке и смерти Густава.

Звучит правдоподобно. Я знала Густава — дерзкий, импульсивный, агрессивный тип. Стоило мне войти в комнату, где был он, как я тут же об этом жалела. Но это не значило, что он заслуживал смерти в двадцать четыре года. Когда я спросила Леннарта, почему лорд Ларсен не подал прошение в совет о смещении генерала, он не нашел что ответить.

Но, кажется, я знаю почему. Всё дело в Габриэле Агарде и в том, как он совершил невозможное. Обычно простолюдины в армии не заходят далеко, но он стремительно взлетел по службе. Связи, которые он выстроил в войсках, позволили ему убедить лейтенант-генералов избрать его лидером в беспрецедентном возрасте — двадцати пяти лет. Те же самые генералы годами брали взятки у Великих Домов, чтобы ставить на верхушку послушных марионеток. Видимо, в Габриэле Агарде они увидели нечто более ценное, чем любые деньги.

Служба в армии — это опасная и грязная пахота. Все солдаты — обученные инженеры, от которых напрямую зависит выживание крепости, но благодарность населения не давала им политической власти. До прихода Габриэля Агарда. И хотя его многие называют «неотесанным мужланом из ниоткуда», его правление оказалось удивительно вдумчивым и демократичным. Если прежние генералы выжимали из простолюдинов всё соки и потакали знати, то нынешний сосредоточился на перераспределении ресурсов, налогах для Великих Домов и перестройке нижних уровней. Он следит, чтобы дети были одеты и накормлены. С тех пор как он пришел к власти, у нас, целителей, стало больше медикаментов, чем когда-либо.

Генерал Агард воплотил в жизнь всё то, о чем мечтал и ради чего неустанно трудился мой отец. Мое сердце разбивается от мысли, что папа не дожил до этого дня.

Но в то же время генерал Агард — жестокий, вспыльчивый и эгоистичный альфа. Он наносит удары по политическим врагам и убивает десятки невинных стражников лишь за то, что они верны своему Дому. А история с Густавом показала всему миру, как он относится к омегам: как к игрушкам, которые должны принадлежать ему.

Я никогда не жаловала аристократов с их спесью — на самом деле, я связываю жизнь с Леннартом вопреки, а не благодаря его происхождению. Но генерал Агард сделан из того же высокомерного теста. Его реформы могут быть достойны восхищения, но он явно считает себя выше закона. А такого я уважать не могу.

— Лорд Ларсен всё еще жаждет мести за Густава? — спрашиваю я Лару.

Она кивает.

— Думаю, да. Густав был тем еще засранцем, но мы все его любили. Добром это не кончится. Ты можешь...? — Она берет меня за руки. — Леннарт тебя очень уважает, Соф. Я не хочу, чтобы мой младший брат впутывался в отцовские планы мести. Поговоришь с ним?

Мое сердце смягчается.

— Конечно. Не хочу, чтобы ты потеряла и второго брата.

— После церемонии, — поспешно добавляет она. — Не сегодня, когда ты официально станешь моей сестрой.

Я смеюсь.

— То есть мне стоит сделать это завтра? Когда я уже сама стану Ларсен и мне некуда будет бежать, если твой отец на меня разозлится?

— Именно. Добро пожаловать в ряды тех, кто борется с системой изнутри. У тебя будет куча времени, работать-то тебе больше не придется.

— Что? Нет. Мы же это обсуждали. — Мои плечи поникают. — Я не брошу медицину только потому, что выхожу замуж. Я могу принести много пользы.

— О, я-то это знаю. А вот насчет мамы или Леннарта не уверена, так что...

Лара замолкает: дверь открывается, и входит её мать.

— Ах, вот вы где! Мы обыскались... — Её взгляд падает на мою форму целителя: мятую, порванную и покрытую подозрительными красными пятнами.

— Простите, — я неловко улыбаюсь.

Леди Ларсен качает головой, не в силах скрыть ответную улыбку.

— Верю. И именно поэтому я не стану спрашивать про фингал под глазом. Лара, детка, отмени поисковый отряд, который мне пришлось собрать, и скажи горничным принести платье.

— Да, мама. — Лара целует её в щеку и уходит.

Обняв меня за плечи, леди Ларсен ведет меня к звуковому душу. Спустя двадцать минут я уже сижу перед круглым зеркалом в комнате Лары, пока двое слуг трудятся над моим образом — попутно терзая мою несчастную ноющую скулу.

— Питер, не так много румян, — наставляет леди Сиенна. — У неё и так лицо горит. Мы же не хотим, чтобы Леннарт решил, будто его пара сейчас упадет в обморок от волнения. Не переживай, София, ты и так красавица. А синяк мы замазали. Вот, выпей чаю, я велела приготовить его специально для тебя.

Я знаю, что симпатична. Даже в моменты самой острой неуверенности я понимала, что внешность у меня приятная. Леннарта явно ко мне тянет, и поскольку он единственный человек, с которым я когда-либо думала разделить постель — единственный, кто проявил к этому интерес, зная о моих изъянах, — на этом мои раздумья должны были закончиться.

Но быть просто симпатичной и быть «правильной» омегой — разные вещи. Я не миниатюрная, не мягкая и не пышная. В моем поджаром теле мало того, что ассоциируется с материнским теплом, а мои мышцы обладают силой и гибкостью, которые скорее ожидаешь встретить у представителей других полов.

Какое-то время я верила, что после созревания окажусь альфой. Или вообще никем — бетой, как и мои родители. С возрастом второй вариант казался всё более вероятным. А потом, в позднем подростковом возрасте, у меня зачесались челюсть и шея. Я сразу поняла, что это значит, но не позволяла себе верить, пока целитель, у которого я училась, не подтвердил: у меня прорезаются пахучие железы. У альф они тоже были, но только у основания шеи. Грубая отметина, пульсирующая между лопатками, ясно говорила об одном: Омега.

Пришлось пересмотреть планы на будущее, но я была готова это принять. Мой статус идеально подходил для работы целителя. Я всегда любила заботиться о других, всегда хотела семью, а та связь, что возникает между выбравшими друг друга альфой и омегой... я этого жаждала. Чем больше я об этом думала, тем больше мне нравилась идея быть чьей-то омегой. Казалось, все мои заветные желания наконец обрели смысл. Я с нетерпением ждала первой течки — сигнала о том, что я полностью созрела.

Но она так и не наступила. Прошли годы, были проведены бесконечные тесты, но мой запах так и не развился. Я так и не стала полноценной омегой. И я никогда не смогу сформировать истинную связь с альфой.

В глазах всего мира я дефектна. Недоделана. И несмотря на это, Леннарт всё равно попросил меня стать его парой.

— Вот. Потрясающе. — Леди Ларсен вплетает нить натурального жемчуга в мою косу и встречается со мной взглядом в зеркале. — Ты счастлива?

Её забота греет мне душу. Другие родители пришли бы в ужас от мысли, что их сын-бета женится на холодной омеге, но она всегда принимала меня такой, какая я есть.

— Счастлива. — Я сжимаю её ладонь, глядя на утонченные черты лица, которые она передала Леннарту почти без изменений, не разбавив грубыми генами мужа.

— Это нормально — волноваться в день своего сочетания.

Я улыбаюсь.

— Да, я знаю. — По мнению всех, с кем я общалась (а в последние дни каждый встречный считал своим долгом поделиться со мной мнением), тревога, страх, предвкушение и азарт — вполне допустимые чувства перед церемонией.

В этом списке не хватало лишь одного — облегчения. Может, это и не признак счастливой невесты, но именно это чувство сейчас переполняло меня. Облегчение и благодарность за то, что Леннарт решил взять меня в жены и дать шанс построить семью, о которой я мечтала. Он красив, умен, он всегда любил и поддерживал меня с тех пор, как мы встретились в учениках у целителя. Он начал признаваться в любви в четырнадцать, а первый поцелуй случился в пятнадцать — снаружи, в тени леса ламинарий, на пятый день особенно теплого отлива.

Поцелуй был сухим и нескладным. Когда он сказал: «Я возьму тебя в пары, София Кузнецова», я рассмеялась ему в лицо, напомнив, что он на целый год младше меня и что я не собираюсь связывать жизнь с тем, в кого не влюблена по уши.

И я действительно так думала. Леннарт всегда был для меня не более чем другом. Но после моей неудачной инициации он был единственным, кто никогда не смотрел на меня с разочарованием или жалостью. Его привязанность не пошатнулась. И когда он в четвертый раз предложил мне стать его парой, я сказала «да».

Возможно, зря. В конце концов, я могу позаботиться о себе сама, даже без отца. Я бы прожила, работая целителем. Но я хочу близости, которую дают любовь и семья. Я хочу заботиться о ком-то и быть окруженной заботой. Я хочу не быть одинокой. И если это означает согласиться на что-то меньшее, чем великая любовь, то доброй дружбы будет достаточно.

Я была честна с Леннартом в своих чувствах. И всё же я не могу отделаться от мысли: не пользуюсь ли я им?

Я подношу чай к губам, но желудок сводит от волнения, и я не могу сделать ни глотка.

— Леди Ларсен? — спрашиваю я, не глядя на свое отражение.

— Да?

— Кажется, я недостаточно вас поблагодарила.

— Поблагодарила? За что?

— За то, как вы поддержали наш союз. Я ведь знаю, что я едва ли омега...

— Глупости. — Её ладони ложатся мне на плечи. — Ты начитанная, образованная девушка. Не бывает такого понятия, как «едва ли омега».

— Но это правда. — Я оборачиваюсь. — Я не созрела до конца. Возможно, у меня не будет детей, и...

— Тсс. — Её пальцы ласково касаются моего лица. Совсем как мама. — Ты будешь прекрасной парой для Леннарта. И я сгораю от нетерпения, когда смогу назвать тебя дочерью.

— Даже если я...

— София, перестань терзаться. — Её взгляд строг, но добр. — К тому же, кто знает? Может быть, союз пробудит в тебе что-то. Может, он подтолкнет твой организм к завершению инициации.

Я скептически хмурюсь. Холодные омеги встречаются редко, но нет никаких свидетельств того, что близость может завершить процесс созревания. Это лишь мечты, и я не хочу, чтобы она питала ложные надежды.

— Пойдем. Нам понадобится время, чтобы упаковать тебя в платье, которое я выбрала. Ты меня возненавидишь, но гарантирую — оно того стоит.

Я заставляю себя улыбнуться. «Так будет лучше», — говорю я себе. А затем повторяю это снова и снова, как мантру. Я выйду за Леннарта, сделаю его настолько счастливым, насколько это возможно, и стану счастливой сама.

Я встаю и уверенно иду навстречу благополучному будущему, которое твердо намерена построить.