Единственный

ГЛАВА 9. Ночь

София

Кровать в покоях генерала, должно быть, стоит больше кредитов, чем вся моя группа целителей заработает за несколько жизней, потому что она сделана из дерева. Насколько я понимаю, раньше дерево было обычным материалом. Но те виды деревьев, что когда-то теснились снаружи, не выживают в соленой воде.

У столь массивной вещи, целиком выстроенной из редкого материала, может быть лишь одна цель: бахвальство. Тот, кто купил эту кровать, явно хотел выставить свое богатство напоказ. И хотя я мало знаю о Габриэле Агарде, я просто не могу представить, чтобы он тратил кредиты на такое. Это реликт от прежних генералов; я бы поставила пять лет своей жизни на это.

В остальном комната просторная, но обставлена скудно: несколько стульев, ковры, одна тумбочка, девственно чистая, небольшая оружейная зона, сундук, стол с голографической станцией.

Я потеряла счет времени, но могу сказать, что закат уже миновал. Хотя мы находимся достаточно высоко, чтобы вода пропускала немного света, сейчас через единственное стрельчатое окно, уходящее вверх к сводчатому потолку, ничего не проникает. К счастью, в тускло освещенном пространстве мерцают электрические свечи, оставляя лишь самые дальние углы окутанными мраком. Мурлыкающий белый шум системы климат-контроля здесь звучит мягче и тише, чем в моих покоях.

Мне неприятно это признавать, но мне нравится всё в этой комнате. За исключением, конечно, пары глаз, сверкающих на меня из тени.

На долю секунды я предположила, что это блик света на отражающей поверхности. Затем я заметила периодическое моргание, крупный пушистый силуэт и намек на клыки. Я поняла, что за мной следит зверь. До сих пор следит.

Выслеживает.

Это пугает. Настолько, что я сижу на краю кровати, стараясь не шевелиться, пытаясь одновременно стать невидимой и не выпускать монстра из виду. К тому времени, как дверь открывается, я почти убеждаю себя, что мне стоит притвориться мертвой.

Чудовище не сможет убить меня, если я первой умру от разрыва сердца.

Кто-то входит в комнату. Тяжелые шаги гулко направляются ко мне, затем затихают. Я слышу вздох, а затем глухое, полурычащее:

— Миледи.

— Не леди, — бормочу я рассеянно, не в силах оторвать взгляд от зверя.

— Примерно час назад вы стали членом семьи Ларсен, миледи.

— Ах, точно. Есть такое. — Я стараюсь как можно меньше шевелить губами, но мой сеанс чревовещания, должно быть, не обманывает зверя, потому что его взгляд сужается до яростного блеска.

Моя кожа покрывается миллионом крошечных мурашек.

— Похоже, вы не понимаете ситуации, миледи. Вам кто-нибудь объяснял, что когда заявляют о Праве Первой Ночи, омега...

Если бы я не была слишком напугана, чтобы шевелиться, я бы махнула рукой.

— Да-да, конечно. Вы можете делать с моим телом всё, что вам угодно, в ближайшие несколько часов.

— Могу, да. — В его тоне что-то меняется, он всё еще раздражен, но также... заинтригован? — У вас есть вопросы о процедуре?

— Нет.

— Нет. — Пауза. — Вам совсем не любопытно, что произойдет с вами от моей руки?

— От вашей руки? Не особо, нет. Не хочу менять тему, но вы в курсе, что в комнате монстр?

— Монстр... в комнате.

— Да.

— Если вы имеете в виду меня или пытаетесь отговорить меня от...

— Что? Нет. Я уверена, что вы совершали ужасные поступки и что в каждом из нас живет монстр, но я не имела в виду метафору. Там настоящее, реальное, чудовищное создание. В углу. Вон там.

Я указываю пальцем. И даже не проверяю, проследил ли он за моим жестом.

Он бормочет себе под нос, но вполне отчетливо:

— Они забыли упомянуть, что она сумасшедшая.

— Не забыли. Я в своем уме. А если и нет, то мне тоже забыли об этом сказать.

— Я сам буду судить.

Я фыркаю.

— Сэр, в том углу сидит зеленоглазое чудовище. Оно ждет момента, чтобы кинуться на меня, как барракуда, последнюю четверть часа. Настоящее безумие, я бы сказала, — это не признавать его присутствия.

— Зеленоглазое...? Мать твою, ты про... Алекс, — зовет он, и его тон становится значительно мягче. — Иди сюда.

По его команде из тени выходит крупный, густошерстный зверь с кисточками на ушах. Он грациозно потягивается, разражается пугающим зевком, стряхивает несуществующую пыль со своей коричневой шкуры и лениво бредет к Габриэлю, даже не взглянув в мою сторону.

Решила, что на сегодня с меня хватит гляделок, да?

Мне приходит в голову, что это животное похоже на кошек, которых я видела пару раз в заповедниках на нижних ярусах, когда была маленькой. Но Алекс раза в три-четыре больше самой крупной из них. И выглядит она проголодавшейся.

Точнее, выглядела. Пока не принялась тереться о ноги генерала и...

— Что это за звук?

— Это называется урчание.

— Это то, что она делает перед тем, как кого-то прикончить?

Я, наконец, поворачиваюсь к Габриэлю. И впервые я смотрю на него, пока он смотрит на меня. И он определенно пялится.

На мгновение он кажется ошеломленным. В его чертах проскальзывает удивление, невольное вздрагивание, какой-то ищущий взгляд, который напоминает мне, что во время церемонии на мне была вуаль. Возможно, он видел мои голограммы, но когда он потребовал привести меня в свои покои, он не имел ни малейшего представления о том, как я выгляжу. Сейчас он впервые видит мое лицо вживую.

Тишина затягивается. Габриэль тяжело сглатывает, наклоняет голову так, что я не могу разгадать его мысли, и, кажется, ему нужна минута, чтобы сориентироваться.

Так что я пользуюсь возможностью спросить:

— Это кошка?

— Родственница. Рысь.

Рысь. Да. Я смутно помню, как слышала это слово полторы жизни назад. От папы, который вечно пересказывал мне последнюю историческую статью, которую прочел. Он прикладывал ладонь к сенсору лифта, улыбаясь мне сверху вниз, пока ждал, когда я войду. «Это кошачьи», — объяснял он. — «В военной программе разведения их несколько. Некоторые почти одомашнены — они могут по-настоящему привязываться к людям. Из них выходят отличные компаньоны».

— А можно мне посмотреть на одну?

Смех. «Я посмотрю, что можно сделать, София».

Я спрашиваю:

— Она живет здесь?

— Она живет там, где ей вздумается, — отвечает Габриэль, поглаживая её по голове.

Это не сулит мне ничего хорошего.

— И ест она тоже того, кого вздумается?

— Можете не беспокоиться. У неё весьма изысканный вкус.

Я невольно смеюсь, и он улыбается в ответ. Но затем его лицо ожесточается, и он снова спрашивает:

— Вы понимаете, почему вы здесь?

Понимаю. Я осознаю, что это самый могущественный человек в крепости, что он ненавидит семью, в которую я вхожу, и что у него есть разрешение делать со мной всё, что угодно. Возможно, рысь — это последнее, о чем мне стоит беспокоиться в данный момент.

«А почему бы не о обоих сразу?» — спрашивает мудрый внутренний голос. И вправду.

Но истерики мне не к лицу. Я целитель, меня учили сохранять спокойствие под давлением. Если со мной должно случиться что-то ужасное, паника не поможет этого избежать.

— Я здесь, потому что вы заявили о Праве Первой Ночи. Что касается причины... Полагаю, это связано с тем конкурсом по замеру достоинств, в котором вы сейчас пытаетесь победить лорда Ларсена. — Я расправляю складки платья, но не отвожу взгляда. — Это кажется куда более вероятным, чем альтернатива: будто вы увидели меня через весь зал, влюбились без памяти и решили, что вам совершенно необходимо... Что вы делаете?

Он двигается быстро. В мгновение ока он уже возвышается надо мной, и прежде чем я успеваю помешать, его сильные пальцы обхватывают мой подбородок, поворачивая лицо к свету. Его челюсть ходит ходуном.

— Это был Леннарт?

— Что?

— Это был Леннарт?

Он не похож на человека, который любит повторять вопросы, но я понятия не имею, о чем он.

— Что вы имеете в виду?

— Синяк под глазом. Кто тебя ударил?

— О. — Я выдыхаю с коротким смешком, вспоминая, что умылась перед приходом сюда. — Нет-нет. Я помогала одному из инженеров чинить иллюминатор в северном крыле и... Нет. Леннарт бы не стал.

— А-а. — Он не отпускает меня, но хватка смягчается. — Ты целитель.

— Да. И Леннарт тоже. Он давал клятву не причинять вреда, как и я.

Габриэль делает шаг назад. Неохотно, возможно.

— Мне говорили, он куда менее искусен, чем ты.

— Ну... — я терпеть не могу ложную скромность. — Может, он еще подтянется.

Мы погружаемся в какую-то застывшую тишину, изучая друг друга. Драматическая разница в росте удваивается тем, что я сижу на кровати, а он стоит. Мне следовало бы дрожать от страха. Рационально я беспокоюсь. Но есть что-то в этом Альфе, в этой ситуации, в комнате, в густом аромате, окутывающем меня, что не дает моей системе впасть в панику.

Я знаю, что мне должно быть страшно, но я этого не чувствую.

Должно быть, именно поэтому я слышу собственный вопрос:

— Вы хотите, чтобы я разделась?

Он молча пялится. Не моргая. Совсем как его рысь.

— Я спрашиваю, потому что это платье стоило очень дорого, и у меня грандиозные планы продать его, чтобы заменить кое-какое оборудование целителей. Я бы предпочла, чтобы вы его не рвали. Я готова раздеться для вас. Если бы я знала, что возникнет такая ситуация, я бы настояла на чем-то менее хрупком. — Я жму плечами. — В мое оправдание скажу: для вас это поведение совершенно нехарактерно.

Его губы дергаются.

— И что же вы знаете о моем характере?

— Кое-что. Вы ненавидите лорда Ларсена и, вероятно, другие благородные Дома тоже, и кто вас за это винит? Обычно вы находите партнеров по постели менее официальными способами. Вы не кажетесь сексуально заинтересованным во мне, ни капли, что говорит мне: всё это — ради провокации. На мой взгляд, это сработает. О, и несмотря на то, что вы стали генералом, вы всё еще любите спать на полу. — Его глаза сужаются, и я бросаю взгляд на подстилку рядом с кроватью. Просто несколько одеял, расстеленных на твердой земле. — Не нужно обладать выдающейся наблюдательностью, чтобы понять: вы предпочитаете жесткую поверхность.

— А у тебя она есть.

— Что?

— Выдающаяся наблюдательность.

— О. Ну, исцеление и внимание всегда идут рука об руку. — Я слегка отклоняюсь назад, упираясь ладонями в матрас. — Так мне снимать платье?

По его красивому лицу расплывается улыбка. Думаю, он всё же пугающий, но, может быть, я в шоке. Или со мной что-то не так, потому что рефлекс «бей или беги» до сих пор не сработал.

— Ты очень дерзкая, — размышляет он.

— Для омеги?

— Для кого угодно. — Он не злится, я так не думаю. — Удивлен, что такой закоренелый консерватор, как лорд Ларсен, не выбил из тебя эту дерзость.

— Я бы не назвала простые и прямые вопросы «дерзостью», — отвечаю я. Но затем добавляю неохотно: — Леди Ларсен и Леннарт помогали не попадаться мне ему на глаза. Думаю, какое-то время им даже удавалось убеждать его, что у меня нет ни единого собственного мнения. — Я пожимаю плечами, всё еще не понимая, стоит ли мне начинать процесс раздевания.

Может, причина в том, что я никогда не любила откладывать дела на потом. Проще говоря, я бы предпочла, чтобы меня трахнули сейчас и покончили с этим, чем проводить часы, кусая ногти.

— Знаете, — задумчиво произношу я, изучая генерала, — вы не так уж и отличаетесь.

— Кто?

— Вы и лорд Ларсен. Может, поэтому вы и не ладите.

Он фыркает.

— Мы не ладим потому, что он социопат, который вгонит эту крепость и всех её жителей в землю, если ему позволят.

— Он думает о вас то же самое. — Его глубокая гримаса почти заставляет меня усмехнуться. — О, я не говорю, что он прав. Но я бывала в комнате, когда вас обсуждали. Несколько раз. Аристократы, они не понимают...

— Им и не нужно ничего понимать, — цедит он. — Им просто нужно делать то, что им, мать их, велят.

На этот раз я смеюсь.

— Вы правда думаете, что они склонятся перед вами, сэр? Они члены Великого Дома Ларсен. Это закончится только если один из вас отступит — или кровопролитием. Кровопролитием, добавлю я, которое падет не только на вас двоих, но и на тысячи невинных свидетелей.

Мои слова, кажется, не производят на него впечатления — если не считать мускула, дернувшегося на челюсти. Когда он делает движение, я ожидаю, что он наконец заберет свой приз — меня. Но он лишь придвигает один из стульев поближе к кровати и садится напротив, положив локти на колени и подавшись вперед. Он расстегивает плащ, позволяя ему упасть за спиной.

Его глаза ни на секунду не отпускают мои.

— Какая удача, — говорит он наконец с саркастической ноткой. — Я ожидал посредственного траха, а получил тонкий социально-политический анализ от «холодной» омеги, которая чертовски мало знает об истинной природе событий, приведших нас туда, где мы сейчас находимся.

Во мне вспыхивает раздражение; я наклоняю голову с ядовитой сладостью:

— Ой, «посредственного»? Не будьте к себе так строги.

— Я планирую быть строгим к тебе.

— Я об этом слышала, и всё же...

Может, в этом и проблема? Причина, по которой я не в синяках и не истекаю кровью, моля о жизни в углу комнаты? Может, генерал Агард хотел взять меня силой, чтобы наказать Ларсенов, но я недостаточно привлекательна для него, чтобы это случилось?

Но я так не думаю. Мне кажется, ему это нравится. Разговаривать. Получать вызов. Сопротивление. Это заметно по тому, как дергается уголок его губ, по мелким морщинкам вокруг глаз.

— Леннарт уже брал тебя? — спрашивает он.

— Вы же знаете, каковы аристократы. Запрещено брать омегу до их...

— Сочетания, да. Он брал тебя?

Я молчу, но генерал знает ответ.

— Не брал, да? Это потому что ты «холодная»? Скорее всего, недостаточно податлива, чтобы принять узел? Никаких детей, вероятно. — Жестокий блеск в глазах. — С тобой совсем не весело, София?

Этот укол ранит, но я улыбаюсь сквозь сцепленные зубы.

— Видимо. Теперь, когда я разочаровала всех Альф в своей жизни, что же мне с собой делать?

— Что тебе с собой делать? Когда я верну тебя, использованную, оскверненную, как думаешь, что сделает Дом Ларсен? Что сделает твой драгоценный Леннарт?

— Не знаю, сэр. — Я подаюсь вперед. — Все эти разговоры о том, как вы трахнете меня против воли, как разрушите меня, просто чтобы насолить лорду Ларсену... И всё же я здесь. — Я картинно указываю на себя. — Всё еще нетронутая.

— И всё же жаждущая гона.

— Кто-то в этой комнате должен жаждать.

Снова дергается край его рта. В глазах вспыхивает веселье и жар.

— Помяни мои слова, леди Ларсен: сегодня я твой Альфа. Я могу сделать то, что сейчас произойдет, крайне болезненным.

— И я спрошу еще раз: это та часть, где я снимаю платье?

Его взгляд падает на мой вырез. На грудь. Затем на место, где бедро встречается с ногой. И как раз когда я собираюсь спросить снова, он оказывается прямо передо мной. Прижимает меня к кровати. Ладони по обе стороны от моих колен.

— А что, если я хочу трахнуть тебя в твоем венчальном платье, София? — Его лицо в дюйме от моего. Дыхание сбито. — Что, если я хочу отправить тебя домой в нем, перепачканном моей спермой? Что тогда, м-м?

Внезапно я теряю способность соображать. И становится еще труднее, когда он вжимается в меня сильнее, проводя носом по шее, пока я стараюсь не дышать.

— Какого черта, — шепчет он мне в ямку под ключицей, и я вздрагиваю.

— Что?

— Я встречал «холодных» омег раньше. Обычно они пахнут как беты.

— А я нет?

— Ты... Черт. — Он снова глубоко вдыхает. Но на этот раз он облизывает полоску кожи у основания моей шеи.

Я содрогаюсь. Он тоже.

— Ты пахнешь так чертовски... Никто не примет тебя ни за кого другого.

Он чуть отстраняется, лицо в сантиметрах от моего. Мы оба тяжело дышим.

— Тебе велели не снимать вуаль? — спрашивает он.

Я вспоминаю слова леди Ларсен. Киваю.

— Я не знаю почему.

— А я знаю.

— Почему?

— Они не хотели, чтобы я тебя видел.

— С чего бы им...

— Потому что ты слишком красива для душевного спокойствия твоего муженька.

— Леннарт тоже красивый, — слабо возражаю я.

Тихое фырканье. Он снова тычется носом в угол моей челюсти.

— Ты могла бы найти получше. Ты заслуживаешь лучшего.

— В этом и смысл союза? Гонка? Заполучить лучшее из возможного?

— Я понятия не имею о союзах. А вот о трахе... — Его зубы мягко смыкаются на моем горле. Из груди вырывается стон. — Я беру свои слова назад. Это будет приятно. Это будет более чем приятно.

— Что именно?

— Трахать тебя. Я постараюсь войти в тебя помягче. Чтобы ты выдержала пару раундов. Черт, мне может понадобиться от тебя гораздо больше.

Я закрываю глаза, сгорая от стыда, и чувствуя такой жар, какого никогда не знала. Что-то пульсирует внизу живота липкими вспышками.

— Надеюсь, вам понравится, — выдавливаю я.

Это заставляет его отстраниться. Снова этот взгляд удивленного веселья.

— Надеешься, что мне понравится?

Я киваю, понимая, как странно и нелепо это звучит, но...

— Я не знаю, смогу ли я сама получить удовольствие от секса. И раз уж я здесь лишь пешка в игре двух Альф... Я понимаю, что не заслуживаю привилегии быть желанной ради самой себя. Но если мое тело должно быть осквернено, я бы по крайней мере хотела, чтобы осквернитель получил удовольствие от процесса. — Я выдыхаю смешок.

Он слушает меня с открытым ртом, глаза — одни зрачки. И когда я заканчиваю, он спрашивает, задыхаясь:

— Что ты со мной делаешь?

Я моргаю, сбитая с толку. Качаю головой.

— Где они вообще тебя нашли? Ты какое-то... оружие, которое они создали, чтобы меня прикончить?

— Я не понимаю.

— Этот гребаный запах, лицо, грудь, эти возмутительные вещи, которые ты несешь, пока я только и думаю о том, чтобы загнать свой узел так глубоко в тебя, чтобы ты чувствовала его в горле...

Нас прерывает сигнал вызова. Мгновение спустя автоматические двери с шипением разъезжаются.

Я почти ожидаю увидеть его брата или главу охраны. Вместо этого в покои входит невысокий омега с тонкими губами. Из «клетки», образованной руками Габриэля, я разглядываю его кудрявые волосы, не в силах вспомнить, кто это.

— Сэр, — говорит он, — кое-что случилось.

С глубоким, недовольным вздохом Габриэль выпрямляется во весь рост. Он не отводит от меня взгляда, поправляя бугор члена через боевой костюм, а затем спрашивает:

— Что?

Мне становится холодно, пусто, словно меня грубо разбудили посреди очень приятного сна.

— Дренажная система. — Мужчина косится на меня. Я и раньше сталкивалась с неодобрением, но теперь я знаю, каково это — когда на тебя смотрят с абсолютным презрением. — Южное крыло.

— Дерьмо. Буду через минуту. — Он проводит рукой по волосам, несколько секунд сверлит меня взглядом, словно решая, что со мной делать, а затем просто приказывает:

— Оставайся здесь.

Я надуваю губы.

— А что, если я захочу совершить ночную прогулку по военному сектору?

— Тебя пристрелят на месте, вот что.

Я смотрю на зверя, который, кажется, собрался вздремнуть у его ног.

— Ваша... кошка-охранник останется здесь, чтобы гарантировать мое присутствие?

— Я же сказал — она делает что хочет.

Алекс в ответ зевает, затем начинает лизать лапу, пока её хозяин выходит из комнаты.

— Габриэль! — зову я, когда он уже у самого входа. Я была, по крайней мере отчасти, причиной его недавней эрекции. Думаю, мы уже перешли на «ты» (пусть и мысленно).

Но я до сих пор не знаю, что заставляет меня добавить:

— Завтра, когда Леннарт придет за мной... если ты вернешь меня ему нетронутой, весь этот спектакль будет напрасен.

Он хищно улыбается.

— В таком случае, возможно, я вообще тебя не верну.

Мой желудок делает кульбит. Я смотрю, как Габриэль переступает порог вместе с Алекс, и говорю себе, что рада остаться в одиночестве.