Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 10

Громов, допив рассол, ещё немного помолчал, глядя куда-то поверх моей головы, туда, где облупившаяся краска на стене образовывала неровный узор, напоминавший карту неведомой страны. Потом перевёл свои чёрные глаза на меня.

— Хорошие вопросы, отвечу по порядку.

Он встал, прошёлся, прихрамывая, по комнате туда-сюда, закинув руки за спину, остановился напротив меня.

— Итак, диагноз, — начал Илья Петрович.

— Нервическая горячка, поставленная Штейном и подтверждённая Фрезе, — быстро вставила я.

— Ага, значит так… Нам нужно независимое освидетельствование от человека, чьё имя закроет любой рот.

Оговорка «нам» мне очень понравилась, но я удержала довольную улыбку и спросила:

— И такой человек существует?

— Существует.

Он снова подошёл к окну, повернулся ко мне спиной и несколько секунд смотрел на улицу, где Никифор шумно подметал двор.

— В сентябре этого года кафедру душевных и нервных болезней Военно-медицинской академии возглавил Владимир Михайлович Бехтерев. Тридцать шесть лет, ученик Шарко и Вестфаля, провёл полтора года в европейских клиниках. Репутация незапятнанная, связей с частными лечебницами никаких. Горчакову его не купить. Если Бехтерев выдаст заключение о твоём здравомыслии, Штейн со своей бумажкой будет выглядеть в суде как студент первого курса.

Я слушала с интересом. Громов описывал молодого Бехтерева, учёного, которого я, Елена Соболева, знала лишь по учебникам.

— Как к нему попасть?

— Через меня, — Громов произнёс это просто, без бахвальства. — Мы знакомы. Года три назад я вёл дело об убийстве, где вопрос о вменяемости подсудимого был ключевым. Бехтерев выступал экспертом, он как раз только вернулся из Европы, но держался крепко, под перекрёстным допросом не сломался. Мы тогда выиграли. После заседания разговорились, Владимир Михайлович — человек не светский, но несмотря на всю учёность, приятный в общении. С тех пор раскланиваемся, — собеседник помолчал. — Напишу ему записку, договорюсь о встрече. Только сначала надо объяснить ему суть дела хотя бы в общих чертах. Бехтерев дюже осторожный, за просто так не подпишется.

Я понимающе кивнула.

Бехтерев — сильный выбор по всем формальным признакам. Новая должность в Военно-медицинской академии, европейская выучка, неангажированность. Но он петербургский. В академии однозначно есть соглядатаи Штейна.

— Илья Петрович, — окликнула я замолчавшего адвоката, — Бехтерев хорош. Но он петербургский.

Громов обернулся ко мне и посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

— Продолжай.

— У Горчакова здесь множество связей, выстроенных им за всю жизнь. Я не знаю, докуда могут дотянуться его руки в Санкт-Петербурге, и посему разумнее держать ключевые фигуры вне его досягаемости как можно дольше. Бехтерев — человек новый в Академии, можно сказать, только начинает обживаться. Стоит ли рисковать его именем и его удобством ради дела, которое может оказаться для него неприятным в первые же месяцы службы?

— Ты рассуждаешь об этом с точки зрения его интересов, — заметил Громов с лёгким удивлением.

— С точки зрения наших общих. Если его попытаются продавить до суда или во время, есть все шансы, что мы потеряем заключение.

— Тогда Корсаков, — без паузы заявил Громов. — Московский профессор, основал клинику, написал учебник. Он независим от петербургских связей Горчакова и Штейна. Это наш шанс.

— Сергей Сергеевич Корсаков, — тихо пробормотала я, чувствуя, что вот он, тот, кто вытащит меня. — Вы его знаете?

— Знаком заочно, читал некоторые его работы, — Илья Петрович опёрся о стол раскрытыми ладонями. — В позапрошлом году Сергей Сергеевич стал профессором кафедры психиатрии и директором университетской клиники в Москве. Нынче вышел его «Курс психиатрии», должен заметить, — серьёзная вещь. Репутация у него безупречная, связи исключительно московские. И ещё одно, важное для нас: Корсаков ввёл в своей клинике режим нестеснения: никаких верёвок, никаких ледяных ванн, смирительных рубашек и изоляторов. Он это делает принципиально, из убеждений.

Я почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди, следы от верёвок на запястьях и саднящую боль я помнила ещё очень отчётливо.

— Это значит, — продолжал Громов, — что описание методов Штейна произведёт на него совершенно определённое впечатление. Профессиональное негодование — это тоже аргумент. Такой человек с большей охотой встретится с тобой не просто из вежливости, а из принципа.

— Звучит обнадёживающее, — вздохнула я.

— И как ты уже сама поняла, тебе придётся отправиться в Москву. Сам сюда Корсаков не приедет, он не оставит клинику ради частного дела в чужом городе.

— Значит, поеду в Москву, — легко пожала плечами я.

Илья Петрович пожевал губами.

— Документы есть?

— Да, нашлись люди, подсобили. Теперь я Елена Никитична Лебедева, вдова.

— Лебедева? Вдова? Однако… — мужчина, обескураженно качая головой, огладил свою бороду. — Но с поддельным паспортом к Корсакову нельзя, он должен говорить с Оболенской и никак иначе.

— Настоящих документов, увы, у меня нет, — развела руками я.

— Не катастрофа. Копию паспортной записи я запрошу через участок — это подлинная бумага, которую никто не оспорит.

— Ну и родинка никуда не делась, — кивнула я, невольно прижав пальцы к затылку, где, невидимая под волосами, скрывалась родинка, похожая на вытянутую звезду.

— Хорошо. Дальше… С Корсаковым нужно правильно начать разговор. Не прийти как пациентка, а как частное лицо, желающее получить независимое мнение о ранее поставленном диагнозе, с полным набором документов, в сопровождении адвоката.

— Документы? — пробормотала я, нахмурившись. — С этим сложнее… Есть вариант попробовать добыть их с помощью Дуняши… А если всё же не получится с заключением? Тогда, может, я ему всё расскажу устно?

— Хм-м, хм… — Илья Петрович прошёл в своему креслу и тяжело в него опустился. — Я могу сделать официальный запрос, но надо думать, по какой причине твой скорбный лист мог вдруг мне потребоваться.

— Пока не спешите с этим. Кое-какие мысли, как добыть свою историю болезни у меня есть, — я взяла в руки картуз, повертела его, рассматривая потёртости, — надеюсь, выгорит и всё получится…

— Зазря не рискуй.

— Конечно.

— Хорошо, — кивнул адвокат. — Далее… прежде, чем ты отправишься в Москву, я напишу письмо. Без предуведомления к Сергей Сергеевичу лучше не соваться. Изложу суть, попрошу об аудиенции. Если он ответит согласием… Я поеду с тобой, — помолчал, потом добавил, и в голосе его промелькнуло что-то похожее на тихую надежду: — Тем более что я давно должен передать кое-какие бумаги одному человеку.

Помолчали, каждый думая о своём.

— Наследство, — первым нарушил тишину Илья Петрович. — Ты умерла по документам. Значит, наследство открылось в день, когда в газетах объявили о твоей гибели. Завещания нет, прямых преемников нет. По Своду законов, при отсутствии нисходящих к наследству призываются боковые родственники, и ближайшая степень исключает дальнейшую.

Он наклонился вперёд, посмотрел на меня пристально.

— Теперь смотри. Имущество делится на два разных куска, и по каждому своя история. Первый кусок отцовский: доходный дом на Литейном, московский дом, государственные бумаги, акции. Всё это идёт в род отца. Там есть Михаил Оболенский, кузен Николая, кровный родственник по отцовской линии. Пока он жив и не отказался от наследства официально — Горчаков к этому имуществу не подступится. Горчаков из материнского рода, к отцовскому он никакого отношения не имеет.

— Значит, с отцовским имуществом Горчаков ничего не может сделать?

— Пока жив Михаил — ничего, — подтвердил Громов. — Но вот второй кусок — это Покровское, и здесь всё иначе. Имение материнское, учреждено дедом по матери, графом Апраксиным. По условиям учреждения, при пресечении прямой линии оно переходит к ближайшему родственнику из рода Апраксиных. Твоя мать и Горчаков — двоюродные брат и сестра. Оба — внуки старого Апраксина. Вот откуда у него притязания на Покровское, он из того же рода, из которого пришло имение.

Я молчала, укладывая в голове услышанное.

— Выходит, Горчаков рассчитывал именно на Покровское.

— Три тысячи двести десятин орловского чернозёма, конный завод, две деревни, пф-ф! Безусловно, он хочет его заполучить! — фыркнул Громов. — Это главный приз. Но вот что важно, пока ты жива, любые его действия с твоим имуществом — это уже не наследственный вопрос, а уголовный. Что с залогом Покровского, что с растратой отцовских доходов.

Мужчина устало прикрыл веки, но продолжил:

— Третий вопрос. Чертёжная контора. Открыть её ты можешь. Вдова по документам — это наилучшее положение с точки зрения закона. Вдова дееспособна, вправе вести дела, заключать договоры, нанимать работников. Никакого мужского согласия не требуется. Но… подписать готовую работу ты не сможешь.

— Понятно.

— Право подписи есть лишь у человека с дипломом технического заведения. А ты, если меня память не подводит, закончила Смольный, потом слушала историко-филологические лекции на Бестужевских курсах. Это всё никак не связано с архитектурой. Как же ты будешь делать проекты, не имея образования?

— Я выросла среди чертежей батюшки. Потом познакомилась на курсах с одной слушательницей с математического отделения, Надеждой Крутиковой, благодаря ей я втянулась всерьёз. Отец, когда узнал, не скрывал радости и занимался со мной сам.

Мужчина, прищурившись, задумчиво смотрел мне в глаза. Я не дрогнула, даже не моргнула ни разу.

— Ладно, положим, так оно и есть, — в итоге выдал он, откидываясь на спинку кресла. — Тогда знай, подписант не несёт ответственности за качество работы перед заказчиком, только перед городским присутствием за соответствие нормам. Если чертежи будут сделаны правильно, ни у кого не возникнет ни вопросов, ни неприятностей.

— Я сделаю всё правильно.

— Уж будь добра, не оплошать, — Громов потёр висок. — Ты выполняешь работу, подписывает её кто-то с нужным свидетельством. Номинальный технический подписант.

— Есть у вас кто на примете? Кого бы вы могли посоветовать? — спросила прямо.

— Звонарёв Борис Елизарович. Правда, он в возрасте, но в ясном уме. Было время, он работал с твоим отцом. Боря не должен отказать, деньги никогда лишними не бывают.

— Значит, и ему отпишете?

— Сегодня и завтра, кажись, я только и буду, что строчить письма и рассылать их адресатам, — глухо рассмеялся Илья Петрович.

Я не стала говорить, что любое занятие будет всяко лучше выпивки, но старый адвокат всё понял по выражению моего лица и горько усмехнулся.

За окном по Болотной прогромыхала телега, фыркнула лошадь, Никифор что-то крикнул вознице, на что тот невнятно огрызнулся.

— Илья Петрович, — нарушила я воцарившуюся тишину, — думаю, вам ненадолго придётся сменить ваш знаменитый пиджак на что-то иное, менее заметное.

— Тоже подумал об этом, Сашенька, — согласился собеседник, — так и поступлю. Пока ты не выйдешь из тени на свет…

Оставив Громова сидеть и строчить письма, я отправилась домой. Было срочное дело к Дуняше. Она уже обмолвилась, что ей не выдали расчёт. А это прекрасный повод посетить лечебницу.

Занеся корзину с пустыми кувшинами в трактир, отправилась на остановку, села в конку и, уставившись в окно, продолжила обдумывать грядущую операцию по изъятию моей истории болезни у Штейна.

Интерлюдия

Утро выдалось промозглым, низкое серое небо давило на и без того натянутые нервы, а сырость лезла под платок и за воротник, сколько ни кутайся.

Густой туман укутывал дома мягким сизым одеялом. И Дуняша посчитала это хорошим знаком, будто сама природа решила подсобить графине Оболенской в её планах. Евдокия шла по Выборгской стороне, крепко прижимая к боку старенькую холщовую сумку, и старательно не думала о том, что будет, если всё пойдёт не так.

Александра Николаевна объяснила чётко: войди, получи расчёт, жди шума со двора, поищи в кабинете бумаги, если найдёшь, забери и быстро уходи. Звучало просто. Но на деле всё могло обернуться совсем иначе… В чём Дуняша была совершенно точно уверена, в том, что графиня в своём уме. Иногда Александра Николаевна произносила странные слова, смысл которых был неясен, но при этом Дуняша списывала своё непонимание на свою же малообразованность, а не на проявление слабоумия Оболенской.

Вскоре показалось здание лечебницы, Евдокия, стараясь унять дрожь страха, подошла к привратнику у ворот, он её узнал и легко пропустил.

В коридоре пахло карболкой и плесневелой сыростью, а ещё тут было пусто. Откуда-то с верхнего этажа доносился монотонный стук и скрип, кто-то мерно бился о стену, одновременно качаясь на стуле.

Дойдя до кабинета Штейна, постучала.

— Войдите, — послышалось изнутри почти сразу же.

Карл Иванович сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. При виде Дуняши он удивлённо приподнял брови, взгляд его из рассеянного сделался острым, изучающим, словно она была не бывшей сиделкой, а пациенткой, которую следовало немедленно освидетельствовать.

— Фролова, — произнёс он наконец, — зачем явилась?

— Доброе утро, Карл Иванович, — ответила Дуняша, опустив глаза. — За расчётом. Вы забыли заплатить мне за последний месяц работы.

— А чего раньше не пришла?

— Так лечилась, Карл Иванович, как на ноги встала, так сразу к вам и пришла, — ещё тише буквально выдохнула девушка.

Штейн, побарабанив пальцами по столешнице, осведомился небрежно:

— А где… Александра Николаевна?

— То мне неведомо, она оставила меня в Обуховской больнице и скрылась.

— Вот значит как, — Штейн смотрел на неё долго, не мигая, и Дуняша чувствовала, как этот взгляд ощупывает её лицо в поисках лжи. Но она не дрогнула, хотя очень хотелось отвести глаза. Потом доктор всё же медленно кивнул и полез в ящик стола. Отсчитал деньги и положил перед ней:

— Бери, только… — начал он, но договорить не успел, со двора что-то грохнуло. Штейн резво подскочил, уставился в окно, Дуняша тоже туда посмотрела и увидела, как из-за угла здания повалил густой дым. Агафья заголосила в коридоре что-то про поленницу, чей-то бас заревел «горим!», забухали торопливые шаги.

Штейн метнулся к двери и выбежал наружу, вовсе позабыв о Дуняше.

Девушка заторможенно замерла, сердце колотилось где-то в горле, но слова Александры Николаевны, что это важно для неё, что помощь Дуняши поможет ей победить врагов, заставили действовать. Она прерывисто выдохнула, убрала деньги в карман плаща, после чего быстро подошла к шкафу, где доктор хранил дела пациентов.

Шкаф был высокий, тёмного дерева, с латунными накладками на дверцах. Заперт. Дуняша обвела глазами кабинет: стол, кресло, полка с книгами, подоконник с пресс-папье и чернильным прибором. Подбежала к столу, отодвинула верхний ящик, где и нашлись ключи.

Руки у неё дрожали, колени подгибались, она не слышала ничего, лишь заполошный стук своего сердца. Взяла ключ, вернулась к шкафу и лишь с третьей попытки смогла попасть в замочную скважину.

Внутри на полках стояли картонные, подписанные аккуратным убористым почерком, папки. Дуняша пробежала взглядом по корешкам: фамилии… фамилии… Оболенская. Третья полка, с краю.

Папка была тонкой, всего листов десять, не больше. Дуняша выдернула её из ряда, сунула в сумку, закрыла шкаф, вернула ключ на место и вышла в коридор.

Во дворе ещё кричали. Из открытой двери несло дымом, но уже не так сильно, поленница горела недолго, потушили быстро. Дуняша прошла коридором до чёрного хода, толкнула дверь и вышла на задний двор, где никого не было, только облезлый кот шарахнулся от неё в подворотню.

Очутившись на улице, прибавила шагу, не побежала, упаси боже, — просто шла быстро, как ходят люди, которым некогда, их ждут чрезвычайно важные дела. Платок надвинула пониже, двигалась, не поднимая головы и крепко прижимая сумку к себе. За углом свернула на Нижегородскую, потом вышла к Неве и зашагала вдоль набережной к Литейному мосту. Ветер с реки бил в лицо, трепал юбку, завихрял туман у ног.

У моста, привалившись плечом к чугунному столбу фонаря и надвинув картуз на самые брови, стоял неприметный молодой человек с усами и поднятым воротником.

Поравнявшись с ним, она чуть замедлила шаг.

— Иди, не останавливайся, — шепнул «паренёк», отлепившись от столба и двинувшись следом, при этом держась на пару шагов позади. — Получилось?

— Да.

— Молодец.

Больше они не разговаривали до самой конки.

Руки перестали дрожать только в вагоне, когда за мутным стеклом поплыли окутанные туманом дворы, и стало ясно, что Выборгская сторона осталась далеко позади. Дуняша разжала пальцы, которыми всю дорогу сжимала ремень сумки, и только тогда позволила себе с облегчением закрыть глаза на несколько секунд.