Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 22

Интерлюдия

Фрезе жил на Фурштатской в приличном трёхэтажном доме, с чистым крыльцом и широкой входной дверью. У парадной была прибита дощечка с несколькими медными табличками, потускневшими настолько, что имена на них приходилось разбирать буквально по буквам. Илья Петрович остановился подле, сощурился, с трудом нашёл нужную фамилию.

— Седьмая квартира.

Лаптев коротко кивнул и начал подниматься.

Дверь открыла немолодая женщина в тёмном платье, с гладко зачёсанными волосами и с нарочитой вежливостью на лице.

— Добрый вечер… — заговорил было Громов, снимая шляпу, но его твёрдо перебили:

— Добрый, но доктор не принимает.

— И всё же, позвольте представиться, — и не подумал отступить адвокат, — присяжный поверенный Громов Илья Петрович. Дело срочное и касается лично Ивана Устиновича. Будьте добры доложить.

— Господин Громов, доктор болен, мне велено никого к нему не пускать.

— Голубушка, — улыбнулся Илья Петрович мягко, — я вас отлично понял. Но ежели доктор после узнает, что я приходил по делу, касающемуся его имени и чести, а вы нас не пустили, он будет недоволен вами и весьма…

Женщина, поджав губы, снова посмотрела на него, потом на Егора, на котором её взгляд задержался дольше и без всякой симпатии.

— Стало быть, всё же доложите, — с нажимом добавил адвокат.

Она распахнула дверь пошире и, коротко кивнув, чтобы заходили, отправилась вглубь квартиры.

Громов первым вошёл в прихожую. На вешалке висела шуба с бобровым воротником. На столике под зеркалом лежали перчатки, раскрытый календарь и футляр для очков. В дальней комнате кто-то надсадно закашлялся.

Женщина вернулась через несколько минут всё с тем же недовольным лицом, но теперь к недовольству прибавилась обречённость.

— Пожалуйте.

Она провела их по коридору, потом через небольшую гостиную, где на круглом столике стояли чашки с недопитым чаем, и ввела в кабинет.

Фрезе сидел у окна в кресле, укрытый до пояса клетчатым пледом, хотя в комнате было натоплено так, что стекло слегка запотело по краям. Ему было лет шестьдесят с лишним, некогда, вероятно, дородный, а теперь как-то опавший, уменьшившийся, с жёлтым оттенком кожи и руками, неподвижно покоившимися на подлокотниках. На столике рядом стояли склянки и коробка с порошками. Раскрытая книга лежала корешком вверх.

Мужчина поднял глаза на Громова.

— Илья Петрович, — произнёс он без вопросительной интонации. — Давно мы с вами не встречались. Садитесь.

Громов кивнул и устроился на стуле напротив. Лаптев замер у двери и сразу будто сделался частью мебели.

— Иван Устинович, буду краток, — начал адвокат. — Вижу, вам не до бесед и гостей. Скажите: когда вы последний раз принимали пациентов?

Фрезе посмотрел сперва на него, потом в окно.

— Весной прошлого года я уехал в Карлсбад первый раз, затем посетил воды ещё раз, но, увы, лучше мне не стало… Врачи прописали покой, запретили службу, приёмы и поездки. С тех пор практики не веду. Переписку, правда, иногда просматриваю. А что?

— То есть освидетельствований в нынешнем году вы не производили? Заключений не выдавали?

— Никаких.

Громов достал из папки лист и протянул ему.

Фрезе с трудом взял бумагу одной рукой, поднёс к глазам и быстро прочитал.

— Это заключение за моей подписью, — удивлённо проскрипел он.

— Именно.

— И датировано июнем нынешнего года.

— Именно, — повторил адвокат.

Иван Устинович нахмурился, не сводя глаз с листа.

— В июне нынешнего года я был в Карлсбаде. У меня есть квитанции, наверняка сохранились записи в гостиничной книге. Я физически не смог бы принять Оболенскую, и как вы понимаете, подписать подобное заключение. Но… подпись моя, сомнений нет.

Громов едва заметно удовлетворённо кивнул:

— Я как чуял, что тут не всё чисто… А скажите, Иван Устинович, кто вёл ваши бумаги?

— Был у меня письмоводитель. Евгений Пчелин. Несколько лет служил: вёл переписку, разбирал бумаги, готовил выписки, записывал пациентов. Когда я уезжал на лечение, оставлял его при доме следить за порядком в делах. Я ему доверял.

— Был?

— Я его рассчитал в сентябре, — сухо ответил Фрезе. — Платить ему, как прежде, уже не мог.

Фрезе снова вчитался в текст, шевеля беззвучно губами, затем положил бумагу себе на колени, прикрыл ладонью и сидел так несколько секунд.

— Каков подлец, — выдал наконец тихо.

— Мне нужно, чтобы вы выступили в суде. И повторили всё то, что сказали мне сейчас. Что уже более года не практикуете, и что в июне были за границей на водах. А бумагу вам хитро подсунули, чтобы получить вашу подпись.

— Я приду, — ответил врач. — Хотя бы ради того, чтобы смыть с себя эту грязь. Но с условием.

— Слушаю.

— Вы найдёте Пчелина и удержите его так, чтобы он не успел исчезнуть, или не успел повеситься от раскаяния, ежели у него вдруг проснётся совесть. Мне нужно, чтобы он ответил не только передо мной.

— Это я вам обещаю.

Фрезе назвал адрес письмоводителя и Громов поднялся. Попрощавшись с хозяином дома, пошёл на выход.

— Егор, — негромко окликнул он Лаптева, спускаясь с крыльца, — найди этого хитрована. И спрячь так, чтобы никто не нашёл до следующего заседания.

— Понял. Но сначала доставлю вас до дома.

Пчелин жил на Петербургской стороне, в доходном доме с облупленными воротами и двором-колодцем, где даже днём стоял сумрак. Дворник, увидев Лаптева, сразу нашёл себе занятие у сараев и сделался глух и слеп.

Егор поднялся на третий этаж. Дверь Пчелин открыл не сразу. За ней долго шаркали, чем-то звякали, глухо ругались. Пришлось постучать ещё раз и настойчивее и, наконец, шаги приблизились.

— Кто там?

— Евгений Пчелин?

— Да. И что?

— Нам надо поговорить.

— Пф! Проваливай! — донеслось из-за закрытой двери.

— Тут вам передать велено. И ещё деньги, — Егор вынул несколько монет и потряс ими. Мелодичный звон не остался незамеченным. Вжикнул затвор и створка приоткрылась.

— Давай сюда и провали… — заговорил было Пчелин, но Лаптев ловко просунул носок сапога в щель, затем резко толкнул дверь плечом и спокойно вошёл.

Перед ним в полной растерянности, раззявив рот, испуганно замер невысокий человек лет тридцати пяти, в домашнем сюртуке, небритый, с бегающими глазами.

— Давай, шагай, — мотнул головой Лаптев. — И не вздумай шуметь, иначе сильно пожалеешь.

Пчелин, икнув, суматошно развернулся и прошёл в гостиную. Квартира была тесная и неухоженная. На столе остатки ужина, на стуле смятая рубаха, у окна сундук с наваленными поверх бумагами, ещё одна дверь, вероятно, за ней была спальня.

— Вы кто т-такой? — Евгений отступил на два шага, и застыл. — П-по какому праву врываетесь?..

Егор специально выдержал паузу, отчего глазки Евгения забегали пуще прежнего.

— Заключение касательно Оболенской, зачем подсунул Ивану Устиновичу на подпись?

— Я не понимаю, о чём вы… — Пчелин побледнел так, будто сей момент отдаст концы.

Лаптев шагнул ближе.

— Понимаешь. С первого слова понял. Кто заказал?

— П-пошёл вон, — взвизгнул мужчина, трясущимся пальцем ткнув в сторону выхода.

Егор ударил его ладонью по щеке — хлёстко и жёстко.

— Ещё раз. Кто заказал?

Пчелин прижал руку к горящей щеке, отступил на шаг и часто заморгал.

— Это Штейн приходил, — выдохнул он наконец, когда понял, что человек напротив настроен серьёзно.

— Сколько заплатил?

Евгений закрыл глаза и назвал сумму.

— Ладно, — кивнул Лаптев. — Надевай пальто.

— З-зачем… Куда?..

— В участок. Там доскажешь.

— Я никуда не пойду!

— Пойдёшь. Ещё как пойдёшь, — оскалился Егор, и Пчелин судорожно вздохнул, едва не подавившись воздухом.

Через пять минут они оба спустились на первый этаж, вышли на улицу и сели в ожидавшую за углом пролётку.

В участке их приняли без лишних вопросов. У Лаптева там были свои люди. Дежурный только скользнул взглядом по Пчелину и велел отвести задержанного в отдельную камору.

— До завтра посидит, — проворчал он. — А после уж решайте, что с ним делать и лучше по закону.

— По закону и решим, — кивнул Егор.

Утро семнадцатого декабря выдалось ясным, мороз был не лютый, но настойчивый. Он понемногу забирался под воротник, оседал за шиворотом и до мурашек колол кожу.

Ратманов стоял у дощатой будки на строительной площадке близ Смольного и смотрел, как в его сторону движутся три пролётки.

Вот они одна за другой остановились. Из первой выбрался статский советник Бажанов, инженер путей сообщения, командированный по распоряжению Инженерного совета Министерства путей сообщения для осмотра. Высокий, корпулентный, с аккуратной седой бородой, в тяжёлой шубе с собольим воротником. Он ступал степенно, с начальственным достоинством. Следом за ним вылез секретарь с кожаной папкой под мышкой. Из второго экипажа вышли двое: молодой инженер Сомов и коллежский асессор Мишин, в очках и форменной шинели. Из третьей показался Панкратов, производитель работ, поставленный Горчаковым наблюдать за ходом строительства, и с ним двое десятников.

Бажанов, подойдя к Ратманову, снял перчатку, подал руку.

— Андрей Львович. Рад, что вы изволили прибыть лично.

— Я прибыл, потому что именно я подал заявление, — сухо отозвался Ратманов, пожимая протянутую ладонь. — И намерен присутствовать при осмотре с начала до конца.

— Разумеется, — кивнул Бажанов. — На то и заявитель, чтобы видеть собственными глазами, как комитет проверяет его доводы. Начнём с правого устоя.

Секретарь уже устроил бумагу на папке и приготовился писать.

Пошли на площадку. Ратманов подозревал, что сегодня тут многое будет не так, как в предыдущее его посещение и, можно сказать, был готов к любым сюрпризам. Первыми из них стали тепляки. Не так давно устой стоял открытый, с голой кладкой, и трещина шла по шву так явно, что её видел и человек неопытный. Теперь же нижнюю часть правого устоя со всех сторон обхватывал высокий дощатый короб. Доски были пригнаны плотно, щели забиты паклей, сверху по обвязке навалена стружка. Из-под короба тянуло слабым теплом. Ещё два тепляка поменьше установили ближе к пролёту, прикрывая места сопряжений и опорные части.

Со стороны всё выглядело дюже образцово, будто на стройке работают старательные и осторожные люди, точно исполняющие предписания на зимнюю кладку.

— Тепляки… интересно… — фыркнул Ратманов.

Панкратов, посчитав, что это вопрос, тут же ответил:

— Да, тепляки. При нынешней стуже свежую кладку без покрова держать нельзя. Раствор на морозе возьмётся льдом, прежде чем схватится. Потому участки, где работа ещё не окончена, укрыты и отдельно греются жаровнями. Всё по правилам.

Бажанов одобрительно кивнул. Секретарь заскрипел пером.

— А какие именно участки вот так облагородили? — ровно без интереса спросил Ратманов.

— Нижняя часть правого устоя, где недавно перевязывали швы, — охотно пояснил Панкратов. — И узлы сопряжения у опорных частей. Там ещё шла подливка и заделка раствором. Вскрыть теперь, значит пустить весь труд насмарку. Мороз схватит шов, потом при первой оттепели всё расползётся.

Формально он говорил всё верно.

— Я желаю видеть кладку, — не отступил Андрей Львович.

— Извольте. Которую именно?

— Правый устой. Шестой ряд над обрезом фундамента, десятый шов от угла.

Наступила короткая пауза. Панкратов мельком взглянул на Бажанова. Сомов опустил глаза. Мишин нервно поправил пенсне.

— Андрей Львович, — мягко заговорил Бажанов, — названное вами место теперь находится под тепляком. Вскрыть его, разумеется, можно. Никто вам не вправе отказать. Но вы сами инженер и лучше меня знаете, что будет дальше: покров нарушится, жар уйдёт, раствор застынет, работа встанет. Потеря времени и материала, а это лишние расходы. И всё это ради одного шва, в котором вы нашли огрехи?

— Именно так.

— А в котором часу вы его осматривали?

— Около семи вечера.

— Стало быть, практически в темноте, — едва ли не пропел Бажанов. — При косом свете фонаря неровный шов даёт тень, а тень на мёрзлой кладке легко принять за трещину. С каждым бывало. Я и сам в молодости однажды поднял тревогу в пакгаузе по Варшавской линии, а наутро оказалось, принял расшивку за раскрытие шва.

Несколько человек заулыбались, точно старый инженер рассказал безобидную служебную историю.

— Я не только видел, — скрестил руки перед грудью Ратманов. — Я трогал раствор.

— Без перчатки?

— Без.

— В мороз, вечером, через несколько часов после кладки, — охотно подхватил Бажанов. — Разумеется, раствор покажется рыхлым. Свежий шов и должен быть рыхл, пока не встанет как следует.

— Вскрывайте, — качнул головой Ратманов. — Ответственность на мне.

Панкратов перевёл взгляд на Бажанова. Тот вынул платок, неторопливо вытер лоб:

— Андрей Львович, сейчас вскрыть никак не выйдет, оформите соответствующую заявку в ведомстве, после этого мы сюда вернёмся и вскроем короб, — раздражающе мягко возразил он, действуя Ратманову на нервы, — комиссия здесь не для погрома, а для установления нарушений. Если нарушение можно обнаружить лишь ценой порчи тепляка и зимней кладки, то сам метод осмотра становится сомнителен. Нельзя вредить делу.

Секретарь всё это записал.

— Хорошо, — легко сдался Андрей Львович. — Тогда пройдёмте к металлу.

Они двинулись вдоль настила к штабелю балок. Часть уже была поднята и легла в конструкцию, часть лежала на подкладках у края площадки. Деревянный короб, поставленный над одним из узлов, тоже был устроен с умом: подойти можно, а заглянуть — нет.

Ратманов остановился у штабеля и указал тростью:

— Я осматривал третью от края, но сейчас её нет.

— Так она уже поставлена в дело, — пожал плечами Панкратов.

— Тогда соседняя. Которая лежит отдельно.

— Эта? — Панкратов подошёл, потрогал кромку. — Она забракована из-за поверхностного свища. К работе не принята. Можете брать с неё стружку, сколько угодно.

Вперёд с ножом шагнул Сомов, присел и аккуратно соскрёб с кромки завиток. Стружка вышла длинная. Ратманов задумчиво на неё посмотрел, уже понимая, что все балки успели подменить. Клеймо завода было то же, номер партии стоял на месте, но железо было не тем. Прежде стружка крошилась, ломалась, шла хрупкими кусками. Теперь перед ним лежал ровный завиток хорошего металла.

— Довольно? — спросил Бажанов.

— На сей предмет — да, — кивнул Ратманов.

Они пошли обратно к будке. Панкратов что-то вполголоса сказал десятнику. Секретарь положил исписанный лист в папку и шумно её захлопнул.

У пролёток Бажанов сложил руки за спиной и повернулся к Ратманову.

— Андрей Львович, ваше профессиональное беспокойство мне понятно, — вежливо улыбнулся он. — Однако по совокупности увиденного комиссия не находит оснований к приостановке работ. Тепляки установлены надлежащим образом, видимых повреждений кладки не обнаружено. Металл осмотрен и признан годным по наружному признаку. Вашему заявлению дан законный ход, но заявленные вами нарушения при непосредственном осмотре не подтвердились.

— Выходит, не подтвердились, — эхом откликнулся Ратманов.

— Именно. А что до того, что вы, по вашим словам, видели здесь девятого декабря вечером… — Бажанов развёл руками. — Темень да фонарь не лучшие спутники в эдаком непростом деле. Всем нам иногда случается принять одно за другое. Вам привиделось, Андрей Львович. Но вы подали заявление с лучшими намерениями, разумеется.

— Как скажете, — усмехнулся Ратманов.

— Да, именно таково мнение комиссии, — важно кивнул Бажанов, и секретарь тут же подал ему бланк акта. Бажанов подписал не глядя. За ним расписались Сомов и Мишин. Панкратов приложил руку последним, размашистым росчерком, будто завершал не осмотр, а удачную сделку.

Пролётки одна за другой тронулись с места.

Ратманов остался у будки один. Ветер с реки усилился. Не обращая внимания на горящую кожу лица, он сунул руку в карман шубы и нащупал сложенную вчетверо расписку о приёме образцов. К обеду лаборатория должна выдать заключение. И тогда сюда явятся уже совсем другие люди.

Что ж, всё прошло как по нотам. Горчаков до сего дня был плотно занят мостом: заметал следы, выяснял состав комиссии, говорил с нужными людьми, подмазывал кого надо. Дело Оболенской он скинул на адвоката, — и просчитался. Первое слушание об отмене попечительства завершилось для неё удачно.

— Мне и привиделось, — повторил Ратманов себе под нос и хрипло рассмеялся. — Хах, бывает и так, что поздним вечером при керосиновом фонаре видишь вернее, чем ясным утром в присутствии комиссии.

Кривя губы в злой усмешке, он натянул перчатки, поднял воротник повыше и широкими шагами пошёл прочь со стройки.