Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 15

Утром следующего дня я снова явилась на Болотную. Никифор мёл двор с видом человека, примирившегося с несправедливостью мироустройства. На мой кивок ответил своим и проводил меня взглядом до парадного.

На первый мой стук Громов хрипло крикнул, чтобы проваливали, на второй и третий, разразившись отборной бранью, таки пошаркал к двери. Вскоре створка приотворилась ровно настолько, чтобы в щели показался один мутный чёрный глаз.

— Кто там? — сипло спросил Громов.

— Я.

Он моргнул, всмотрелся, узнал, конечно, пусть и не мгновенно. Взгляд скользнул по картузу и усам. Задержался на пиджаке. Потом адвокат распахнул дверь шире и отступил, придерживаясь рукой за косяк.

В комнате стоял дух перегара и табака. На столе, кроме кружки, кувшина и ножа, лежала селёдочная кожа. Пирога уже не было. У кровати валялся скомканный чулок.

Я закрыла за собой дверь и сняла картуз.

— Александра Николаевна, — пробормотал Громов и криво усмехнулся. — С утра пораньше, и снова на маскараде… Стало быть, опять за делом.

— За делом.

Он пошаркал к столу, сел, тяжело опёрся локтями о столешницу и потёр лицо обеими ладонями. Сегодня выглядел чуть лучше, чем вчера: рубаха хоть и мятая, но застёгнута правильно, борода прочёсана, на обеих ногах тапки.

— Ну? — спросил он, не поднимая головы. — Что стряслось?

Я не стала ходить вокруг.

— Вы переезжаете.

Руки его замерли на лице. Медленно «съехали» вниз, легли на столешницу.

— Не понял… Куда это я переезжаю?

— Ко мне.

Громов моргнул. Потом выпрямился так резко, что стул под ним скрипнул.

— Куда⁈

— На Тринадцатую линию. Я подготовила вам комнату.

— Что-о? — протянул он с таким выражением, будто я объявила, что купила ему особняк на Английской набережной. — Кто из нас сейчас пьян? Похоже, не я, Александра Николаевна. Какую ещё комнату?

— Маленькую, бывшая подсобка, но лежанка вполне поместилась, и сундук тоже влезет. Окна, увы, нет, зато сухо и тепло…

— И под присмотром, — закончил за меня, уставившись так, будто надеялся, что я сейчас не выдержу и рассмеюсь. Не дождался. — Ты это всерьёз, — проговорил наконец.

— Вполне.

Илья Петрович откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал. Потом хмыкнул, отрицательно качнув головой:

— Нет. Я никуда отсюда не поеду. Тем более в подсобку.

— Поедете.

— Александра Николаевна, — собеседник сложил руки перед грудью, отгораживаясь от меня, — я, конечно, понимаю, что вы девушка решительная, но это уже лишнее. У вас и без меня полный дом народа. Няня, та девочка, как её?

— Евдокия.

— Да-да, Евдокия… Фома Акимыч, Степанида Кузьминична… Я вам на кой стался? Старый адвокат в чулане. Нет уж, увольте. Я, может, и спился, но не до такого.

— До какого такого? — прищурилась я, отзеркалив его позу, скрестила руки на груди.

— Э-эм… До того, чтобы жить у двадцатилетней барышни на иждивении.

— На иждивении вы и сейчас живёте. У трактирщика обедаете в долг, за комнату, поди, тоже не платите вовремя.

Он дёрнул щекой:

— Бьёшь без промаха.

— Иначе вы не слышите.

Громов отвёл взгляд. Пальцы его, лежавшие на столешнице, сплелись в замок. Я видела, что попала в больное место, но жалеть его сейчас значило оставить всё как есть. А я не собиралась.

Подошла к окну, отодвинула край тряпки, впуская в комнату серый свет.

— Илья Петрович, — начала, не оборачиваясь, — впереди НАС ждёт Москва. Затем борьба с Горчаковым. Мне больше некому довериться. Я одна это не вытяну…

— Вытянешь, — буркнул он. — У тебя вона, какая хватка железная.

— Хватка? Да, возможно. Но я не юрист ни разу. Связей тоже нет. Один в поле не воин, вы это знаете ничуть не хуже меня.

Он молчал, я же повернулась к нему и тихо добавила, глядя в его чёрные глаза:

— Мы нужны друг другу, Илья Петрович.

— Ой ли? — спросил тихо. — Ты можешь нанять другого адвоката.

— А я не хочу. Доверие есть только лишь к вам.

Он потянулся было к кружке, замер, затем медленно отвёл ладонь.

— Эх, Сашенька… — выговорил с какой-то вселенской усталостью.

— Я вам не враг.

Громов не ответил, встал и, прихрамывая, прошёлся по комнате до шкафа и обратно.

— А если я запью у вас? — хрипло спросил, глядя в стену. — Что тогда? Нянька ваша мне по рукам бить будет? Или Фома Акимыч за шиворот выставит?

— Никто из них ничего из этого делать не станет. Все мы взрослые люди. Но в очередной запой вам уйти я не позволю.

Он усмехнулся, но веселья в этой усмешке не было.

— Вы уже сами видите, Илья Петрович, вам без присмотра никак нельзя.

Громов тяжело опустился на край кровати. Сел, упёрся ладонями в матрас, и некоторое время смотрел в пол.

— Лежанка настоящая или скамья?

— Настоящая. С ватным матрасом.

Я подошла ближе.

— Жду вас с вещами сегодня к ужину.

Старый адвокат вскинул голову. Несколько секунд смотрел на меня, потом тихо фыркнул, и впервые за весь разговор лицо его смягчилось по-настоящему:

— Упёртая… Вся в отца. Николай, когда решал что-то за других, сперва объявлял в лоб, а потом уже выслушивал возражения, которые за редким исключением учитывал. Отвратительная черта.

— Видимо, наследственная, — в тон ответила я.

— Да уж.

Собеседник с усилием снова поднялся.

— Вещей у меня немного, — произнёс он уже деловито. — Книг часть оставлю Игнатию с первого этажа, он давно на них поглядывает.

— Вам виднее, — уже не скрывая улыбки, кивнула я.

— И… — помедлил. — Александра Николаевна, я не оскорблён.

Я вопросительно приподняла брови.

— Хоть раз в жизни пожить в чулане должен каждый, — добавил он.

У меня от этих слов неприятно кольнуло под рёбрами. Стыдно мне всё же было. Не за саму подсобку, а за её тесноту, за отсутствие окна, за то, что человеку, который будет защищать меня в суде, я могла предложить пока только это.

— А мне очень жаль, что не могу устроить вас получше, — честно призналась я.

— Не сожалей… Я болен, Саша. И больной человек должен жить там, где ему не дадут тихо сдохнуть в грязи. Как ни крути, ты во многом права.

Я промолчала, надела картуз, привычным жестом поправила усы и взялась за дверную ручку.

— Тогда до вечера, Илья Петрович.

— До вечера, Александра Николаевна.

Уже на пороге он окликнул меня:

— Сашенька…

Я обернулась. Громов стоял посреди комнаты, сутулый, в мятой рубахе, и вдруг показался мне страшно одиноким.

— Спасибо, — тихо произнёс он.

Я кивнула и вышла, стараясь удержать слёзы, подступившие к глазам. Я прошла по грани, нельзя было показать жалости, Громов гордый, мигом бы это распознал. И вроде у меня получилось его не обидеть.

Выдохнув, принялась спускаться по лестнице.

Одного человека я сегодня вытащила из норы. Оставалось удержать его на свету.

Звонарёв явился после обеда. Я была у себя в кабинете и корпела над текстами объявлений. Фома Акимыч провёл его ко мне. Борис Елизарович вошёл, огляделся с профессиональным интересом, постучал костяшками по оштукатуренной стене, одобрительно кивнул, затем устроился на стуле для посетителей.

— Люблю, как пахнут свежепобелённые стены, — признался он после приветствия.

— И я тоже, — кивнула я. — Чаю?

— Не откажусь.

Пока Дуняша гремела самоваром за стеной, Звонарёв, сцепив пальцы на колене, посмотрел на меня поверх очков.

— Я показал твои листы Ратманову.

Я вопросительно вскинула брови, эта фамилия мне ни о чём не говорила.

— Андрей Львович Ратманов, мы знакомы лет двадцать, спорим примерно столько же. Хороший и надёжный человек, — пояснил Звонарёв. — Служит в Институте гражданских инженеров, читает там лекции.

— И?

— Его впечатлила твоя работа, а его, поверь, мало что может ввести в такое воодушевление. В общем, он хочет тебя видеть.

— Пока нет, — быстро ответила я.

Посетитель удивлённо вскинулся.

— Почему?

— Вы ведь помните, что я душевнобольная по версии Штейна и Горчакова. Встречаться с кем-то для меня опасно. Прошу вас, Борис Елизарович, придержите мою работу, пока я не вернусь из Москвы.

Звонарёв помолчал. Дуняша принесла чай, поставила кружки и тихо вышла.

— Ратманов умеет держать язык за зубами, — произнёс старый инженер чуть обиженно.

— Не сомневаюсь, но чем меньше людей знает, тем мне спокойнее.

— Хорошо… Дело хоть и срочное, но точно не горит. Придумаю, что сказать Ратманову, не переживай, — и добавил уже другим тоном: — Насчёт моей подписи на твоих чертежах… Да. Безусловно, да. Ты прошла проверку с запасом, Сашенька, — и впервые за весь разговор его губы дрогнули в улыбке. — Ты получила дар отца смотреть на вещи иначе, видеть мир под другим углом. Я вижу, тебя ждёт большое будущее.

— Борис Елизарович, не перехвалите, — рассмеялась я.

— Что ты, Сашенька, что ты… — хитро прищурился собеседник.

Мы отпили по глотку ароматного чая с мёдом, и я задала волнующий меня вопрос:

— Борис Елизарович, немного отклонимся от темы, вы не против?

— Слушаю, — тут же подобрался мужчина.

— Насколько хорошо вы знаете Илью Петровича?

— Громова? Хорошо знаю, — удивившись, ответил он.

— А старшего сына его, Петра, знаете?

Этот вопрос изумил его ещё сильнее.

— Немного. Слышал, что адвокат, как и отец. Молодой ещё, лет тридцати пяти. Живёт вроде как в Москве. А зачем тебе?

— Дело у меня к нему есть, — туманно отозвалась я. — Сможете достать его адрес?

— Думаю, смогу, дай мне дня три-четыре.

— Буду весьма признательна, Борис Елизарович.

Дальше я спросила у него, в какие газеты можно подать объявление об услугах нашего бюро.

— В «Петербургский листок» надо, это раз. «Новое время» тоже можно: его читают люди состоятельные. А ещё дай объявление в «Неделю строителя», приложение к «Зодчему». Там архитекторы, подрядчики. Частный заказчик оттуда может и не прийти, зато о бюро узнают те, кто сам чертежей не делает, а работу отдаёт на сторону.

— А что написать?

— Желательно покороче, например: «Чертёжное бюро Вороновой. Архитектурные проекты, строительные сметы, технические чертежи, планы и фасады, варианты переделки существующих строений. Тринадцатая линия Васильевского острова, угол Среднего. Принимаем заказы». Всё.

— Цену указать разве не нужно?

— Нет. Пусть придут и спросят. Интересующийся, считай, уже наполовину заказчик.

Я сделала пометку в своей тетради. Звонарёв смотрел, как я пишу, и думал о чём-то своём.

— Я ещё сам отпишу двум-трём своим знакомым, пусть подтянут в ваше бюро заказчиков, — добавил он.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Я вот ещё о чём подумала… Когда моя контора начнёт работать, мне нужно будет показать заказчикам какие-то свои работы. Поэтому я намерена сделать несколько чертежей с доходным домом на узком участке, вариант перестройки мансарды под жильё. Ничего фантастического, а то, что можно построить здесь и сейчас.

— Это разумно, — одобрил старый инженер. — Я так не делал никогда. Но твоя идея звучит здраво.

— И ещё одно, — продолжила я, — кроме объявления в газетах, хочу написать напрямую купцам и домовладельцам. Составить короткое письмо: кто мы, что делаем, и почему выгодно стать нашими первыми клиентами, — и разослать по адресам.

— Откуда возьмёшь адреса?

— Из адресной книги Петербурга. Дома, фамилии домовладельцев — всё там есть. А купцов можно добрать по справочникам. Это открытые сведения.

Борис Елизарович смотрел на меня с выражением человека, которого только что научили завязывать шнурки иначе, чем он делал всю жизнь.

— Никто так не делает, — заметил он.

— Знаю, — согласилась я. — Буду первой.

Громов явился к ужину с двумя чемоданами и стопкой книг, перевязанной бечёвкой. Фома Акимыч встретил его у калитки, взял чемоданы без лишних слов и понёс в дом.

Я провела Илью Петровича в подсобку.

Комната и вправду была невелика: три метра в длину, два с половиной в ширину, и, увы, без единого окна. Зато тепло. Лежанку Фома Акимыч сложил ещё утром, поверх нового матраса Дуняша застелила чистое постельное. Вбили в стену несколько крючков для одежды и две полки для книг.

— Прошу прощения за тесноту, — сказала я, пропуская мужчину вперёд.

Громов остановился на пороге и молча оглядел своё новое жильё, нет, не так, — спальное место. Шагнул внутрь, сел на лежанку, провёл ладонью по одеялу.

— Были времена, когда я жил в куда худших условиях, — произнёс, наконец. — На выездных сессиях, в уездных городах, где постоялый двор — это сарай с соломой и клопами. — Помолчал. — Зато сейчас вокруг меня неравнодушные люди.

— Именно, — тихо отозвалась я. — Илья Петрович, повторюсь, и вы должны крепко запомнить эту истину, вы мне нужны не только как юрист. Вы последний человек, связывающий меня с родителями. Вы часть семьи Оболенских.

Громов смотрел на меня долго.

— Пить мне нельзя, я это понимаю, но… Буду ли держаться здесь? Постараюсь, но обещать не стану.

— Держаться вам будем помогать все вместе, — ответила я просто.

За ужином собрались почти все, кроме Степаниды, которая в ожидании надёжного арендатора пока жила у себя.

Мотя поставила на стол кастрюлю с густыми щами на мозговой косточке, исходившими ароматным паром. Рядом легли два каравая ржаного хлеба и глубокая миска с варёной картошкой, политой конопляным маслом и посыпанной рубленым луком. В центре стола появился холодец из свиных ножек с хреном в отдельном блюдечке.

Громов ел молча и сосредоточенно. После первой тарелки щей чуть разогнул спину, после второй и вовсе посветлел лицом.

— Хороши щи! — довольно крякнул он, обращаясь к Моте.

— Капустку по своему рецепту квасила, — слегка заалев щеками, откликнулась та. — Ешьте, Илья Петрович, не стесняйтесь, и на добавку хватит всем.

Дуняша поставила перед ним блюдце с холодцом, Фома Акимыч подвинул хрен поближе. Громов вскинул на них глаза и коротко благодарно кивнул.

После ужина Мотя разлила чай и выставила на стол вазочку с брусничным вареньем. Громов взял кружку обеими руками и долго смотрел на огонь в приоткрытой топке. Лицо у него стало спокойнее, скорбные складки в уголках рта разгладились. На Болотной я его таким расслабленным ни разу не видела.

Ремонт мы закончили тютелька в тютельку, уложившись в две недели. Степанида сдала свой домик и вернулась к нам. А на двенадцатый день нашей жизни в новом доме привезли мой бегунок.

Герасимов явился сам, с подмастерьем. Они внесли стол через сени, боком протиснулись в угловую и осторожно поставили его у окна, выходившего на Средний. Сняли холстину, и я подошла ближе, чтобы рассмотреть все детали.

Вышло и вправду хорошо. Доска лежала под верным наклоном, без перекоса. Откидная опора держалась крепко, металлическая планка с отверстиями позволяла без лишней возни менять угол. По краям шли дубовые направляющие с гладкими металлическими вкладками, а по ним ровно, без рывка и заеданий ходила рейсшина. Я взялась за неё, провела вверх, потом вниз. Горизонт держала твёрдо.

Отлично! Я довольно улыбнулась, положила ладонь на доску, погладила дерево. Никакой шероховатости под пальцами. Карпов не схалтурил с железом, а Герасимов не пожалел времени на подгонку. На таком можно было работать всерьёз, а не мучиться за кухонным столом.

— Спасибо. Добрый бегунок справили, — похвалила я мастера, тот горделиво округлил грудь, огладил небольшую бородку.

— Старались, Елена Никитична. Вещь небывалая, спору нет, а всё ж не такая, чтоб русскому мастеру не сладить.

Я вручила Герасимову остаток, и мы расстались довольные друг другом…

За дни ремонта на Тринадцатой линии многое успело сложиться.

Объявления во все три издания уже были поданы: в «Петербургский листок», в «Новое время» и в «Неделю строителя». Пока оттуда, разумеется, стояла тишина. Звонарёв сразу предупредил, что ждать скорого наплыва заказчиков могут только дураки. Сначала люди должны увидеть объявление не один раз, запомнить название конторы, потом ещё подумать, готовы ли они доверить работу новичкам…

С три десятка писем уже лежали готовыми, но рассылать их я пока не спешила. Решила сперва подготовить образцы своих чертежей.

Дуняша посетила первые лекции на курсах сестёр милосердия при Крестовоздвиженской общине и с тех пор ходила сама не своя: испуганная, счастливая, до краёв полная умными словами, которые боялась забыть, потому бормотала их под нос как мантру.

Звонарёв обещание своё сдержал и адрес Петра Громова в Москве добыл. Я написала сыну старого адвоката короткое письмо, тщательно подобрав каждое слово. Мне было важно достучаться до Петра, чтобы он проникся, чтобы его сердце дрогнуло, и последняя строчка звучала так: «Я не знаю, в чём вина Ильи Петровича пред Вами, ведаю лишь, что все мы не без греха. И времени на примирение Господь отпускает порой меньше, чем человеку мнится».

Я не знала, подействуют ли мои слова на Громова-младшего. Может, он скомкает письмо, не дочитав до конца. Может, отложит. А возможно, явится в тот самый день, когда будет поздно.

Но это всё уже не зависело от меня. Поэтому, отправив Дуняшу на почту, вернулась к своим делам.

На следующий день после обеда я, устроившись у себя в кабинете, хотела было завершить чертёж мансарды, когда в коридоре послышались тяжёлые шаги. Дверь распахнулась без стука.

Илья Петрович замер на пороге в застёгнутом пальто, с растрёпанными от спешки волосами и конвертом в руке.

— От Корсакова, — выдохнул хрипло.

У меня мгновенно пересохло во рту. Я встала так резко, что стул качнулся.

Громов прошёл в комнату, протянул мне письмо и добавил:

— Он готов нас принять. Собираться надо без промедления, Саша. Москва ждёт.