Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 14

Первую ночь на Тринадцатой линии я спала дурно.

За окном шумел ветер, где-то с крыши сорвалась жестянка и гремела внизу до самого рассвета. В три часа ночи окончательно сбросила с себя сонную хмарь, встала, чтобы выпить стакан воды, затем снова легла и, глядя в тёмный потолок, слушала, как незнакомыми голосами скрипит наш новый дом.

Мысли крутились вокруг поездки в Москву. Вокруг Корсакова. Поверит ли он мне? Не заметит ли каких-нибудь несоответствий, видных лишь человеку его знания и опыта? Страшно, ох и страшно. Но без этого шага диагноз не снять, а без снятого диагноза всё, что я делаю сейчас, может оказаться напрасным. И хуже всего то, что тогда я подведу доверившихся мне людей.

За стеной, в комнате Моти и Дуняши, стояла тишина. На чердаке кто-то настойчиво шуршал по балке. Мышь, надо полагать. Завтра попрошу Фому Акимыча поставить ловушки.

К пяти лежать стало совсем невмоготу, поэтому встала, оделась, завернулась в шаль, вышла в коридор и оттуда на лестницу. Ступени скрипели, но в определённых местах: вторая, пятая и последняя. Будущая приёмная встретила промозглым полумраком: из сеней тянуло холодом с Тринадцатой, войлочный уплотнитель под дверью лежал криво, надо будет переложить. Прокопий с Ефимом побелили потолок ровно, без проплешин. Стол и четыре стула стояли у стены, дожидаясь первого посетителя. Комната была пустоватой, надо бы купить шкаф и цветы в горшках, сделать живой уголок, а то голые стены напоминали канцелярию.

Из приёмной прошла через вторую дверь на кухню.

Здесь было теплее. Фома Акимыч спал на своей лежанке, носом в стену, укрытый зипуном и сладко посапывал. Плита ещё хранила слабое тепло, я положила ладонь на чугунную конфорку и подержала мгновение, затем пошла дальше.

В угловой комнате царил запах свежей краски. В двух окнах, выходивших во двор, серело предрассветное небо, третье смотрело на Средний проспект, там под фонарём уже мёл метлой дворник, неспешно, будто в полусне.

На моём столе лежала бумага, карандаши, ластик и линейка с металлической полоской. Я села на стул, взяла карандаш, задумчиво повертела в пальцах, и, подтянув изрисованный лист, продолжила работу…

За завтраком Мотя разлила всем чай и, не садясь, спросила у Степаниды:

— Ну, как там дом-то твой на Шестой? Есть желающие?

Кузьминична обхватила кружку обеими руками.

— Пустует, — буркнула та. — Кому я его сдам, сидючи здесь?

— Объявление дай, — сказала я, на секунду оторвавшись от вкусной каши. — В «Петербургский листок», там раздел с квартирами бойкий.

— Я и написать-то толком не сумею. Хоть грамоту разумею, вот только сложить всё в одно, да красиво… — развела руками она.

— Адрес, число комнат, цену, а больше ничего и не нужно.

— Правильно Сашенька советует, — закивала Мотя.

Степанида помолчала, двигая кружку по столу.

— Цену какую просить?

— А ты поспрашивай у соседей своих, — откликнулась няня. — И сама там поживи, покуда не найдёшь надёжных людей.

Фома Акимыч, сидевший с краю лавки, одобрительно хмыкнул.

На третий день после переезда чертёж был готов. На финальном листе красовался план лечебницы: главный корпус с приёмным покоем и перевязочной, отдельный хозяйственный ход со двора; женское отделение отделено от детского глухой стеной. Кладовая чистого белья напротив кладовой грязного. Прачечная вынесена в сторону, подальше от палат. Отхожие места с торца здания. Двери широкие и окна с фрамугами.

Над перевязочной обозначила несгораемое перекрытие, узел вынесла на поля отдельным чертежом. Сделала подробную пояснительную записку, в том числе указала состав цементного раствора, диаметр и шаг железных прутьев, толщину бетонного слоя над прутьями, пролёт и примерную нагрузку, конечно же, без формул, чтобы не пугать Звонарёва раньше времени.

За дверью послышались шаги, затем лёгкий стук и в помещение вошла Мотя с кружкой чая в руках.

— Вот, попей чаёк с мёдом и малиновым вареньем, — сказала она, поставив кружку на край стола. — Готово? — уточнила, взглянув на мои чертежи.

— Готово.

— Я мало, что смыслю, но выглядит как сурьёзная работа.

Я мягко улыбнулась и качнула головой:

— Увидим, что скажет Борис Елизарович.

Няня кивнула, подобрала с пола упавший карандаш, положила его на стол и тихо вышла.

Я взяла кружку и сделала глоток. Чай был вкусный и терпкий, с непередаваемым малиновым ароматом. И вот тут, когда я уже почти допила напиток, на самом донышке этого вкусового наслаждения, вдруг засвербело что-то, что никак не давалось в руки.

Опустив кружку на стол, нахмурилась и тут перед глазами возник образ старого адвоката. С того дня, как Илья Петрович ходил со Степанидой справлять мещанское промысловое свидетельство, от него не было никаких вестей.

— Запил… — выдохнула я и, со стуком опустив кружку на стол, встала. — Мотя, — окликнула я её, выйдя из кабинета.

Няня тут же вышла ко мне, вопросительно вскинув брови.

— Схожу к Громову, проведаю. А то пропал куда-то.

— Одна не ходи, — покачала она головой.

— Мне всё равно нужно к Звонарёву, отнести чертежи, по пути загляну к Илье Петровичу. Не волнуйся, я в мужском пойду.

Тихонов пиджак, картуз Акимыча, накладные усы, грубые ботинки, — и вот я снова превратилась в неприметного молодого человека. Сложив свои чертежи в заплечный мешок, отправилась по делам.

Мотя перекрестила мне спину, пожелав доброго пути.

Болотная встретила мёрзлой колеёй и сырым ветром, задувавшим прямо в лицо, сколько ни натягивай картуз. Дворник Никифор маячил у будки, зевал в кулак, не скрываясь. Я кивнула ему и прошла мимо.

На втором этаже горела всё та же лампа. Постучала в нужную дверь, в ответ тишина. Стукнула сильнее и прислушалась: за дверью послышалось глухое бормотание, потом что-то опрокинулось, затем до меня донеслись неровные шаги.

Дверь с тихим скрипом распахнулась. Громов смотрел на меня мутными глазами. Узнавание в них проступало медленно и явно с трудом. Борода снова всклокочена, мятая рубаха застёгнута криво и не заправлена в штаны, левая нога без домашнего тапочка.

— Илья Петрович, — обратилась я негромко.

Он сглотнул. Взгляд сделался немного осмысленнее.

— А-а, — только и просипел он.- С-са-ашенька…

— Вижу, из вас сейчас ещё тот собеседник. Илья Петрович, подите, проспитесь. Завтра с утра я снова к вам загляну. Поговорим.

Он не возразил и двинулся обратно к кровати, шатаясь и делая паузы. Я плотно закрыла за ним дверь. Снова сходила в трактир, взяла мясной пирог и кувшинчик с рассолом. Расставив покупки на столе адвоката, бросила ещё один взгляд на храпящего старика и, осуждающе покачав головой, отправилась дальше по своим делам.

Никифор у будки задремал, уронив голову на грудь. Болотная улица в обеденный час была почти пуста, среди немногочисленных прохожих ветер играл в футбол со скомканным газетным листом.

— Добрый день, Борис Елизарович, — поприветствовала я, входя в прихожую.

— А, Сашенька, — произнёс он, отступая, чтобы пропустить меня. — Заходи.

Мы прошли в кабинет. На этот раз стол был почти пуст, только чернильница да стопка чистой бумаги у края. Я вынула из сумки свои листы и аккуратно разложила их перед ним.

Звонарёв наклонился вперёд, привычным движением поправил очки на переносице. Сначала взгляд его скользил профессионально быстро: общий план, разрез, подписи, привязки. Лицо оставалось почти неподвижным, лишь у левого уголка рта обозначилась складка сосредоточения.

Потом он дошёл до узла перекрытия над перевязочной.

Замер. Насупился, пошевелил беззвучно губами. Брови сдвинулись, и между ними проступили две неглубокие продольные морщины. Старый инженер, закинув очки на лоб, подался ближе к листу, настолько, что седая прядь коснулась бумаги, и медленно, едва не касаясь кончиком носа листа, провёл пальцем по линиям, проверяя, не померещилось ли ему.

Нижняя губа мужчины едва заметно оттопырилась. Он не спеша перечитал пояснение на полях, потом вернулся к самому узлу, снова к записке, снова к узлу.

— Это что? — пробормотал наконец, ткнув пальцем в пояснительную запись.

— Армированный кхм, то есть железоцемент, — быстро поправилась я. — Металл в нижней зоне балки, бетон поверху. Над перевязочной кровля должна быть несгораемой.

Старый инженер медленно выпрямился, сорвал очки, небрежно бросил на стол, потёр переносицу, после чего поднял глаза и несколько секунд смотрел на меня прищурившись, разглядывая уже не чертёж, а меня саму, и явно пытаясь понять, откуда у молодой девицы взялась такая, черт побери, мысль⁈

В его глазах читалась смесь эмоций — недоверия и досады. Первое понятно отчего, а второе, скорее всего потому, что он почуял нечто сенсационное и теперь не мог так просто от этой идеи отмахнуться.

— Где ты это взяла? — спросил тише.

— Бетон работает на сжатие, металл на растяжение. Слабость одного закрывает слабость другого.

— Это идея Монье, но она выглядит иначе… — снова нацепив очки, Борис Елизарович опять взял в руки мой чертёж, поводил пальцем по линиям, что-то беззвучно считая. На этот раз уголки губ едва дрогнули — не в улыбке, нет, а в невольном признании, что решение совсем не глупое.

— Хозяйственный ход со двора, — глухо пробубнил он. — Это правильно. Прачечная на отшибе… Хм-м. Хм-м…

Перевёл взгляд на план, задержался на внутренних переходах, кивнул самому себе, потом покосился на меня, будто прикидывая: сама ли додумалась, или подсказал кто?

— Про отхожие места тоже сама?

— Сама.

Хмыкнул, и на этот раз в лице его проступило уже не сомнение, а сдержанное уважение.

— Мне нужно время, — произнёс он после очередной паузы. — Хочу изучить твою задумку как следует. Жди меня завтра у себя. К обеду буду.

— Хорошо, — легко согласилась я, назвала адрес.

Он проводил меня до прихожей, придержал дверь. Я уже шагнула на лестницу, когда за спиной послышалось:

— Саша…

Обернулась. Звонарёв стоял на пороге, держа руку на дверной ручке. Лицо у него было странное, полное непонятной надежды, даже просветлевшее, морщины будто разгладились, будто он вдруг увидел край чего-то нового.

— Этот твой узел с железными прутьями… Ты понимаешь, что твоя придумка не просто фантазия?.. Если такое удастся воплотить, там ведь целая дорога открывается…

— Понимаю, — мягко улыбнулась я.

Он ещё мгновение смотрел на меня, потом покачал головой и тихо пожелал:

— Хорошего дня, Сашенька. Береги себя.

Дверь за ним закрылась.

Интерлюдия

Вечером того же дня Борис Елизарович Звонарёв не поужинал, напрочь позабыв о борще на плите.

Лампа на столе горела неровно, чадила самую малость, и в жёлтом её свете лежали разложенные листы Александры. Старый инженер то садился, то вновь вставал, отходил к окну, возвращался, снова надевал очки.

Чертёж раздражал его. Раздражал тем, что был не глуп. Являлся вовсе не девичьей выдумкой. В плане лечебницы всё было продумано крепко, по делу: хозяйственный ход со двора, прачечная вынесена в сторону, палаты разведены, отхожие места не под окнами, двери широкие. Не так, как сделал бы человек, нахватавшийся красивых слов, а так, как сделал бы тот, кто понимает, что в здании будут жить, болеть, мыть, проветривать, выносить помои и покойников.

Но не только это не давало ему покоя.

Звонарёв наклонился над листом и уставился на вынесенный на поля узел перекрытия над перевязочной. Поводил пальцем по подписи, по линиям, по пояснению. Потом выпрямился, прищурился и тихо выругался себе под нос.

Бетон на сжатие. Металл на растяжение.

Слова были… оскорбительно просты. Так просты, что от этого становилось не по себе.

Он взял карандаш, быстро накидал на обрывке бумаги несколько цифр, прикинул нагрузку, толщину, пролёт. Нахмурился. Пересчитал. Получалось. Не в совершенстве, с допущениями, с десятком проклятых «если», но получалось. И именно это злило сильнее всего.

— Чёрт знает что, — пробормотал под нос в который раз.

Посидел ещё с минуту, глядя на чертежи так, словно они могли за это время перемениться и стать тем, чем ему хотелось бы их считать: забавной ошибкой, нелепицей. Но линии оставались на месте. Точные, сделанные умелой рукой.

К восьми часам Борис Елизарович не выдержал. Собрав всё в папку, надел пальто, обмотал шею шарфом и вышел из дома. Дегтярная уже темнела. Ветер тянул вдоль улицы сырым холодом, в подворотнях копилась мгла, фонари горели мутно, как сквозь копоть. Звонарёв шагал быстро, и всё крепче прижимал папку под мышкой, будто боялся, что её вырвет порывом.

Дом, куда он пришёл, стоял в глубине двора на Сергиевской. Третий этаж, тёмная лестница, на площадке запах сургуча, книг и въевшегося в сами стены табака. Дверь ему открыл Андрей Львович Ратманов в домашнем сюртуке, с тяжёлыми надбровными дугами и сердитым, как будто всегда заранее недовольным лицом.

— А… это ты, — буркнул он вместо приветствия. — Если опять спорить про мост у Смольного, ступай назад. Я сегодня не в том расположении духа.

— Не про мост, — в тон отозвался Звонарёв. — Пусти, дело важное.

Хозяин посторонился, недовольно дёрнув плечом.

Кабинет был завален книгами. На диване валялся раскрытый атлас, у окна стоял стол с развёрнутыми листами, и везде — на стульях, подоконнике, даже на полу, — лежали какие-то бумаги. Человек, к которому пришёл Звонарёв, служил в Институте гражданских инженеров, читал курс строительных конструкций и последние двадцать лет имел скверную привычку не соглашаться ни с кем, пока не проверит всё сам.

— Ну? — спросил хозяин дома, садясь за свой стол. — Чего принёс?

— Взгляни-ка.

Борис вынул листы из папки и молча разложил их под лампой. Коллега лениво скользнул по ним взглядом. Хмыкнул пренебрежительно, подвинул к себе первый лист.

— Лечебница? Это ты, что ли, за благотворительность взялся на старости лет?

— Смотри дальше.

Тот пожал плечами и стал смотреть. Сначала без интереса, но мало-помалу лицо его менялось. Исчезла скука из глаз. Рот сжался плотнее, сел ровнее. Дошёл до разреза, остановился, вернулся к плану, потом перевёл взгляд на пояснительную записку на полях.

— Хм. О как, — крякнул Андрей Львович.

Борис Елизарович стоял у стола, так и не скинув пальто, и молча ждал. Хозяин кабинета подвинул лампу ближе, щёлкнул ногтем по бумаге. Потом взял карандаш и стал быстро что-то считать на полях старой газеты.

Звонарёв не мешал.

Слышно было только, как за окном посвистывает ветер в неплотной раме да как царапает грифель по бумаге.

— Ну? — не выдержал наконец Борис Елизарович.

Коллега не ответил. Стер расчёт, начал заново. Втянул щёки, что бывало у него только в минуты крайнего сосредоточения. Отложил карандаш.

— Ну и? — повторил посетитель тише.

Андрей Львович поднял на него взгляд и в его глазах не было ни привычной насмешки, ни раздражения. Только настороженность и… профессиональный голод.

— Кто это начертил?

— Девочка одна.

Ратманов приподнял в неверии брови:

— Не лги.

— Я и сам был бы рад, — криво усмехнулся Звонарёв.

Андрей Львович снова перевёл взгляд на чертёж:

— Это не готовое решение, — проговорил он медленно. — Тут ещё считать и считать. Проверять, как поведёт себя балка, как ляжет металл, как сцепится с массой. Но мысль… — он осёкся и, прищурившись, закончил уже совсем другим тоном: — Мысль верная.

— Вот и я о том же.

— Откуда у неё это?

— Если б я знал.

Хозяин кабинета откинулся на спинку стула. Лицо его оставалось суровым, но кончики пальцев левой руки, лежавших на подлокотнике, выстукивали едва заметный ритм — признак сильного внутреннего возбуждения, который Борис Елизарович знал за ним много лет.

— Приведи её ко мне, — вдруг попросил Ратманов.

— Сюда?

— Сюда. Нет… погоди. Сначала ещё раз с ней поговори. Без нажима. Я хочу понять, это чужая подсказка, случайная догадка или у девицы действительно светлая голова.

Звонарёв усмехнулся краем рта.

— Голова у неё соображает, в этом я уже убедился.

— Тогда хуже, — вздохнул собеседник.

— Почему хуже?

— Потому что если это её мысль, а не краденая, значит, перед тобой не просто способная барышня. Значит, у нас под носом появилось нечто, чему мы не знаем меры.

Он снова взял в руки лист, и на этот раз весьма бережно.

— Оставишь мне?

— Нет.

— Жадничаешь?

— Осторожничаю.

Коллега хмыкнул, признавая его правоту.

Звонарёв молча собрал бумаги обратно в папку. На пороге хозяин кабинета окликнул его:

— Борис.

— Ну?

— Если девочка и вправду понимает, что чертит, не вздумай подпускать к ней болтунов, подрядчиков и чиновных дураков раньше времени.

Звонарёв помедлил и кивнул:

— Сам знаю.

— Нет, — сухо возразил Андрей Львович, — до конца не понимаешь. Иначе не стоял бы сейчас с таким лицом, будто тебе в руки сунули зажжённую свечу на пороховом складе.

Борис Елизарович ничего не ответил, молча покинул дом. Оказавшись на улице, замер на пару секунд, медленно выдохнул и размеренно зашагал прочь.

Ветер бил в лицо, пламя в фонарях судорожно дрожало, и сырой петербургский мрак казался гуще обычного.