Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 23

Интерлюдия

Алексей Дмитриевич сидел за столом и перебирал счета по мосту.

В камине потрескивали поленья. В латунном подсвечнике догорала уже третья за день свеча; от окна неприятно тянуло холодом. За тонким стеклом сыпал мелкий снег, едва различимый на фоне тёмного Фонтанного переулка.

Перед князем лежал акт осмотра, заверенный всеми подписями.

Тепляки установлены надлежащим образом, нарушений не обнаружено, работы ведутся в порядке, заявителю, профессору Ратманову, отказано в приостановке за отсутствием оснований. Бумага была составлена как положено.

Рядом лежали счета, смета на дополнительный лес для тепляков, записка от подрядчика по металлу и короткое напоминание из казённой палаты о сумме, подлежащей выдаче по окончательной приёмке. Горчаков, не торопясь, перевернул последний лист, задержался на нужной цифре и усмехнулся.

Комиссия вышла дорогой, что правда, то правда. Зато всё не зря. Четыре тысячи ушли по правильным рукам, ещё кое-что разошлось помельче, но взамен он получил то, что ценил больше денег, — время. До весны стройка прикрыта. А после он заберёт окончательный расчёт, вернёт залог, а там уже можно будет и подумать о выезде из страны…

В дверь постучали.

— Войди.

Это был Андрей. В руке он держал бокал — по виду не первый. Сюртук расстёгнут, взгляд беспокойный, на щеке лёгкий румянец.

— Отец.

— Ну?

— Я пришёл поговорить.

— Садись.

Сын сел не сразу. Постоял у каминной решётки, протянув ладонь к теплу, потом всё же опустился в кресло напротив. Отпил. Князь молча ждал, глядя на сына поверх бумаг.

— Отец, давай сейчас.

— Что сейчас?

— Уедем пока всё гладко. Сядем на заграничный поезд с Варшавского. К четвергу будем в Берлине, к субботе в Бадене. Денег у тебя на руках достаточно. Здесь всё и без того уже начало смердеть. Чего ждать?

Горчаков аккуратно положил перо на подставку и сложил пальцы домиком.

— Андрюша, — произнёс он мягко, обманчиво ласково, — ты у меня мальчик неглупый, но иногда рассуждаешь как гимназист, сбежавший с уроков. С теми деньгами, что у меня на руках, я в Бадене устроюсь не князем, а состоятельным постояльцем. И очень ненадолго. По казённому подряду у меня ещё висит сто двенадцать тысяч окончательного расчёта, да сверх того казна держит мой залог — восемнадцать тысяч в бумагах, внесённых в обеспечение. Пока мост не принят, этих денег мне не видать. Уехать сейчас — значит своими руками подарить всё это казне. Я, прости, не до такой степени люблю наше государство.

— Но если…

— Не перебивай. — Князь взял сигару из коробки, обрезал кончик маленькими ножницами. — По казённому подряду самый жирный кусок приходит в конце, после окончательной приёмки. До того можешь хоть обегаться по кабинетам, не поможет. Приёмка у нас весной, в апреле. Залог возвращают тогда же. Уеду сейчас, что у меня останется? Несколько тысяч в дорожном мешке да дрянная слава. А в Европе, Андрей, с одной только фамилией не живут. Там надобны деньги. И чтобы за твоей спиной не шептали «вот русский вор, бежавший от казны».

Андрей допил, снова налил себе из отцовского графина.

— А если профессор что-то всё-таки прихватил? Со стройки.

Горчаков чиркнул спичкой, прикрыл огонёк ладонью и не спеша раскурил сигару. Дым поднялся тонкой синей струйкой.

— Если бы прихватил, не молчал бы. Он умный старик, спору нет. Но прямолинейный, как таран.

— И всё же, если у него есть образцы? Придержал с каким-то умыслом.

— Щепотка раствора в бумажке? Заусенец с торца случайной балки? Прекрасно. И что дальше? Раствор, отковырянный ночью, на морозе, голыми пальцами, через несколько часов после кладки, — грязная крошка вперемешку с пылью. Любой химик скажет, что такой образец ни к чему не годен. Стружка с торца балки уж тем более. По одному заусенцу о партии никто не судит. Любой на заводе это подтвердит, а Сомов с Мишиным, если понадобится, напишут ещё и особо, что материал взят без соблюдения порядка и служить основанием для технических выводов не может.

Он стряхнул пепел в бронзовую чашу и продолжил уже совсем спокойно:

— Даже если Ратманов побежит с этим в лабораторию и выпросит у кого-нибудь частное заключение, что он потом с ним станет делать? В Инженерный совет с частной бумажкой не ходят. Его пошлют переделывать, подавать через ведомство. Затянутся может на месяцы. В общем, чтобы заявить снова, ему нужны новые основания. А свежих у него не будет. Стройка стоит под тепляками до весны, никого туда просто так больше не пустят. Всё, что он видел девятого числа вечером, так и останется его вечным беспокойством.

— И всё же… На первом слушании по Оболенской, знаешь ли, вышло не совсем по-нашему, — задумчиво заметил Андрей.

Горчаков поморщился:

— Потому что я в те дни был занят мостом и оставил суд Аркадию. Вот за это я уже заплатил, да. Дал девчонке шанс…

Он сделал паузу, глянул на сына и усмехнулся левым уголком рта.

— Но будь уверен подобное более не повторится.

Андрей промолчал. Князь затянулся ещё раз, потом будто мимоходом обронил:

— Кстати, со Штейном уже поговорили.

Сын поднял глаза.

— Что с ним?

— Собрался доктор наш в Мариенбад. Срочно на воды. Печень у него, видите ли, расстроилась. Такой приступ, что хоть сейчас умирай. Уже и сундуки уложил, и вексель на шесть тысяч при себе держал, — и зло коротко хохотнул. Смех вышел неприятный. — Мои люди сняли его на Варшавском вокзале, как раз перед отходом. Отвели в жандармскую комнату при станции, там потолковали с ним по-доброму. Штейн сперва начал божиться, что ни при чём, что он человек науки и вовсе не понимает, за что такое обращение. К утру уже клялся на иконе, что на суде скажет ровно то, что надобно.

— Отпустили?

— Отпустили. Вернули сундуки, теперь сидит в своей лечебнице тише воды. До второго слушания из дома выйти побоится, не то что снова к поезду сунуться. Он знает: второй раз живым его не выпустят.

Помолчали, каждый думая о своём.

— А что там с Александрой и Громовым? — и требовательно посмотрел сыну в глаза.

Андрей встал и прошёл к окну. Снег за стеклом усилился; теперь он падал крупнее и лип к тёмным рамам.

— Возьмём заложников, — спокойно ответил, не оборачиваясь. — Тех, кто дорог нашей сиротке. У неё при доме целый выводок преданных стариков: нянька, подруга этой няньки, старик при хозяйстве. Люди, за которых она держится. Уверен, девочка пойдёт на любую сделку, лишь бы с ними ничего не случилось. Напишет отказ от иска в тот же час, как получит весточку, что все трое у нас. Думаю, и одного было бы вполне достаточно, но я решил брать всех зараз для верности.

— А Громов?

— Громова ищем. Дюже прыткий и осторожный старик… Но рано или поздно и его прижмём, скорее рано… Дом обложен второй день, — продолжил докладывать Горчаков-младший. — Порядок жизни установлен. Старик с коромыслом утром и вечером ходит за водой. Бабы днём в лавку и на рынок. К девяти ставни закрывают, к десяти гасят лампы. Снаружи охраны не примечено. И тем не менее…

— Ну? — поторопил сына князь.

— Меня не покидает смутное беспокойство, а если всё сорвётся? Что тогда? Как повлиять на девчонку? — обернулся он к отцу.

Горчаков растянул губы так, что у Андрея похолодели руки.

— Тогда остаётся Миша.

— Какой ещё Миша? — не понял Андрей сразу.

— Михаил Оболенский. Кузен Николая. За ним следят от самого Иркутска. В Бологом его возьмут.

Андрей вскинул брови.

— Ты мне об этом не говорил.

— Не было нужды, — сухо откликнулся отец. — Если девчонка упрётся и Громов вздумает геройствовать, если твоя ночная работа пойдёт вкривь, у нас останется ещё один вариант давления на Сашеньку.

Два дня люди Рыбакова внимательно следили за жизнью в доме на Тринадцатой линии, стараясь быть незамеченными.

Приказ действовать пришёл на закате.

Собрались на Одиннадцатой линии, в доме мещанки Ульяновой, которую Рыбаков прикормил ещё в начале декабря. Там переобулись, проверили пояса, разобрали инструмент. У главного в холщовом мешке лежали полено, обтянутое войлоком, стеклорез, связка тонких верёвок, четыре платка и склянка с хлороформом. Ножи каждый нёс свои.

В двадцать минут третьего двинулись. Шли парами, с разрывом в полквартала. На Тринадцатой поравнялись у нужного дома, потом один за другим свернули во двор и сошлись за поленницей.

Дом стоял тёмный. На втором этаже ни огонька. В щелях между ставнями тоже темно.

Главный поднял руку и один из группы сразу же отошёл к калитке со стороны Среднего и прислонился к забору, замерев на стрёме. Остальные двинулись к задней двери.

Дверь была тёсаная, дубовая, с накладным замком и засовом изнутри. Главный знал эти замки наизусть: пятирычажные с литой скобой; таких в петербургских доходных домах было без счёта, и каждый второй слесарь в городе открывал их вслепую. Он опустился на одно колено, достал из холщового мешка связку отмычек, выбрал нужную на ощупь.

Первая не пошла. Замок держал крепко, рычаги сидели плотно. Поменял отмычку, поднял ухо поближе к замочной скважине, прислушался. Металл отозвался тихим, едва уловимым щелчком. Ещё один поворот и замок сдался.

Остался засов.

С этим пришлось поработать тоньше. Мужчина достал из мешка стальной пруток с загнутым концом, просунул в щель между полотном и косяком, «нащупал» задвижку изнутри, повёл кверху. Засов пошёл, но с задержкой, явно промёрз. Кузьма не торопился. Надавил плавно, без рывка. Железо поднялось, отошло в обойму.

Подельники, зажав ножи в руках, замерли по обе стороны двери, прижавшись к стене, чтобы их не было видно.

Наконец, с замками было покончено, главный толкнул дверь, и та поддалась, тихо скрипнув.

За дверью — глухая темнота кухонных сеней. Запах дров и старой овчины.

Вожак шагнул внутрь первым, следом втянулись остальные.

Оказавшись в доме, разделились: один нырнул в коридор, другой подступил к лестнице.

Самый молодой из них пошёл в приёмную.

Зашуршало у задней двери.

Антон медленно поднял сковороду и встал.

Незваные гости ковыряли засов не очень долго. Умельцы пришли, на этой мысли Орлов презрительно скривил губы. Вот скрипнула створка, и бандиты шагнули в дом.

Антон плотнее прижался к печи. Он слышал, как они прошли через сени, а затем разделились.

Орлов дал пройти первому мимо себя, после чего шагнул вперёд и без промедления ударил сковородой наотмашь по голове. Удар у него был тяжёлый, что-то хрустнуло в черепушке, и тело врага полетело навстречу полу. Антон аккуратно перехватил падающего за ворот, опустил на пол.

Макар ждал на лестнице и в нужный момент шагнул вперёд. Ударил ребром ладони в горло раньше, чем противник успел понять, откуда он взялся. Налётчик сипло захрипел, схватился за шею, ноги у него подкосились, и он полетел вниз, гулко приложившись затылком о нижнюю ступень.

Еникеев спустился следом, перешагнул через неподвижное тело и вышел в приёмную.

Скрываться больше не было нужды. Силы сравнялись.

Антон присоединился к нему почти сразу.

Главарь рванул нож из-за пояса и, злобно оскалившись, шагнул к Орлову. Но тот ушёл от первого выпада влево, дал тому проскочить полшага вперёд и ударил снизу, под рёбра вогнав лезвие своего ножа по самую рукоять. Главарь дёрнулся, попытался развернуться, но силы стремительно его покинули, и он смог лишь сделать ещё пару шагов, прежде чем рухнуть на пол с глухим стуком.

Второй, помоложе, метнулся сбоку, рассчитывая зайти Еникееву под руку. Схватка вышла короткой и злой. Макар сбил его руку с кинжалом, вывернул до треска ломаемой кости, противник жалобно вскрикнул, но больше ничего сделать не успел, — Макар вскинул руку и вогнал свой клинок в грудь врага.

В приёмной снова стало тихо.

— Пятый на стрёме, — негромко сказал Антон.

— Я займусь, — кивнул Еникеев.

Станция Бологое

Поезд остановился с длинным паровым вздохом, и вагон второго класса, в котором ехал Михаил Константинович Оболенский, качнулся на тормозах. За окном мелькнули жёлтые пятна станционных фонарей, пробежал с колокольчиком обер-кондуктор, громко объявляя стоянку и буфет.

Михаил с трудом открыл глаза. До того он крепко спал, откинувшись в угол дивана.

— Прокофий, — позвал негромко. — Прибыли?

Прокофий, высокий седобородый мужик с тяжёлым взглядом тёмных глаз, сидевший напротив, уже набрасывал на плечи тулуп.

— Бологое, Михаил Константинович. Сорок минут стоим. До Петербурга часов пять, ежели без задержки. Давайте поужинаем.

— Да, надо поесть, а то у меня с Твери во рту один чай.

Михаил натянул тяжёлую, лисью шубу, шитую семь зим назад, — нахлобучил шапку и осторожно спустился по чугунной подножке на перрон. Мороз после вагонного тепла ударил в лицо, заставив съёжиться и поднять воротник повыше. Над станцией стоял густой пар от паровоза, сквозь который светили фонари.

Буфет оказался большим и длинным, с низким закопчённым потолком и рядами дубовых столов, покрытых белёными скатертями. Пахло щами с квашеной капустой, жареным луком и горячим хлебом. Половина столов была занята: пассажиры спешили поесть, пока стоит поезд. У дальней стены над стойкой буфетчика висели круглые часы, и маятник внутри ходил так громко, будто торопил каждого.

Михаил выбрал стол у окна и сел лицом к залу. Прокофий устроился так, чтобы видеть и хозяина и входную дверь одновременно.

Половой подлетел быстро. Молодой, гладко причёсанный на пробор, в чистом фартуке, с услужливым, улыбчивым лицом.

— Чего изволите, ваша милость?

— Щей горячих, рыбы какой есть, пирога с капустой, хлеба чёрного. И графинчик водки холодной.

— Есть судак жареный. Есть стерлядка, но та подороже.

— Стерлядку. И ещё один графинчик на всякий случай. Дорога длинная.

— Сию минуту.

Половой исчез. Михаил снял шубу, перекинул через спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу сюртука. Прокофий шубы не снял, лишь распахнул.

За соседним столом, шагах в четырёх, сидели двое мужчин в приличных сюртуках. Один помоложе, с русой бородкой и открытым лицом; второй постарше, лет сорока пяти, с серыми цепкими глазами. С виду самые обычные пассажиры. Прокофий скользнул по ним взглядом и зацепился за них, что-то его напрягло, но что именно, он понять так и не смог.

Вскоре вернулся половой с полным подносом: щи дымились, стерлядка лежала в глубокой тарелке с ломтиком лимона на краю, пирог был уже нарезан, графинчик с беленькой запотел от холода.

— Ешьте на здоровье, ваша милость.

— Благодарствую.

Михаил взялся за графин, налил себе и Прокофию. Водка была холодная, с едва уловимой анисовой ноткой.

— За последний перегон, дядюшка Прокофий.

— За возвращение, Михаил Константинович.

Чокнулись, выпили. Михаил крякнул с удовольствием и потянулся к пирогу. Прокофий сделал маленький аккуратный глоток.

Щи оказались густые, с разваренной костью, с чесночным духом и лавром. Оболенский ел молча, сосредоточенно, смакуя каждую ложку.

Он вспомнил вдруг, что ужинал в Бологом лет четырнадцать назад, когда ехал в Петербург на свадьбу родственницы. Тогда борода у него была тёмная, шаг пружинистый, а впереди не тяжба и хлопоты, а весёлый дом и музыка. Теперь борода стала наполовину седой, и ехал он к племяннице, которую не видел много-много лет, чтобы вытащить её из беды.

Наполнил вторую рюмку. Прокофий, зорко следивший за хозяином и за двумя насторожившими его типами, отрицательно качнул головой, мол, мне хватит.

— Не упрямься, давай ещё по одной, — всё равно поставил перед ним рюмку Михаил.

Пришлось выпить, раз барин настаивает.

— Помнишь, как мы с тобой из Кяхты шли в семьдесят девятом? — пустился в воспоминания Оболенский.

— Помню. Селенгинской дорогой, мороз тогда стоял лютый.

— А мне всего тридцать шесть было.

— Много с той поры воды утекло, барин.

Оболенский выпил ещё, чувствуя, как приятное тепло пошло от желудка к рукам. Потянулся за куском пирога и вдруг поймал себя на странном ощущении: тело как будто замедлилось, перед глазами поплыли круги.

Прокофий тоже ощутил непонятное. Сибиряк, который в жизни не пьянел от двух рюмок, смотрел в миску не в силах отвести взора.

— Прокофи-ий? — прохрипел Оболенский.

— А? — отозвался тот, но не сразу. — Што-то повело, барин…

Михаил хотел ответить, но язык отказывался слушаться. В ушах поднялся глухой шум, веки потяжелели. Откуда ни возьмись сбоку появился половой и с улыбкой:

— Ваша милость, второй звонок уже дали. Карета ваша подана, извольте, — услужливо поклонился.

Михаил уставился на него, не понимая, о чём тот говорит.

— Я помогу вам подняться, — вкрадчиво добавил паренёк.

Оболенского подхватили настойчивые руки.

— Прокофий… — смог молвить Михаил, прежде чем отключиться…

Сторожа Вокзального зала все звали просто Мироныч, и было ему пятьдесят шесть лет. Он служил при станции двадцать третий год, из них восемь сторожем, и знал здесь каждый угол.

Поэтому, когда в половине седьмого утра, обходя свой участок с метлой, он увидел сидящую на скамье под липой тёмную фигуру, сразу подозрительно насупился.

— Эй, любезный, проснись! — позвал громко. — Тебе тут не постоялый двор.

Но фигура не пошевелилась.

Мироныч подошёл ближе. Это был пожилой мужчина, лет под шестьдесят. На бороде у него лежал толстый слой инея. Брови тоже были в инее.

Сторож снял варежку и тронул его за плечо.

— Эй…

Незнакомец не ответил. Тогда Мироныч положил ему ладонь под подбородок и приподнял лицо. Белое, с синеватыми пятнами на скулах, синие губы плотно сжаты. Но дыхание всё же было, тонкое с еле заметным белым паром.

— Живой, — с облегчением пробормотал Мироныч, — но того гляди Богу душу отдаст.

Он бросил метлу, развернулся и побежал, насколько позволял его возраст и ревматизм, к жандармскому посту.