Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 24

Я поспала часа четыре плохим, дёрганым сном. В итоге встала в половине пятого. Умывшись ледяной водой, принялась одеваться. Плотно перевязала грудь полотном, натянула мужскую одежду, собрала волосы, заколола шпильками; положила в сумку своё тёмно-синее выходное платье, чулки, туфли и гребень.

В пять утра в дверь заглянула Дуняша:

— Александра Николаевна, завтрак на столе.

— Илья Петрович?

— Тоже уже проснулся, ждёт вас на кухне.

Мы все молча позавтракали. Затем я натянула на себя тулуп, Дуняша свой ватный салоп, а Громов шубу и уже втроём покинули приютивший нас дом. Макар ждал подле саней.

На улице стояла предрассветная тишина. Снег прекратился давно, мороз стал крепче, и лицо сразу обожгло. В чёрном небе низко висели тучи, будто ватное одеяло, под которым спал город.

Извозчик с заиндевевшими усами дремал, опершись о передок саней. Макар коротко свистнул и тот встрепенулся.

— На Литейный, дом четыре.

— Понял, барин.

Мы сели, и сани тронулись.

По Пятой линии шли ходко, — улица пустая, ни одного экипажа навстречу. В некоторых окнах уже теплились огоньки: кухарки зажигали печи, дворники выходили на уборку. На углу Большого проспекта мимо прошли трое работных с фонарями, спеша к ранней смене на мануфактуре.

На мосту с обеих сторон понеслась белая гладь замёрзшей Невы. Слева у горизонта, проступил тёмный шпиль Петропавловского собора. Справа над Адмиралтейством завиднелось тусклое золото адмиралтейского шпица.

Я смотрела и не могла наглядеться. Красиво…

Мост кончился. Съехали на Английскую набережную. Извозчик повернул налево и повёл лошадь вдоль ряда особняков с тёмными окнами и тяжёлыми дверями; изредка мелькали тусклые огоньки за занавесками. Слева белела река, справа один за другим проплывали мраморные и гранитные фасады.

На Сенатской извозчику пришлось придержать лошадь, чтобы объехать сугроб у основания Медного всадника. Пётр на коне виднелся смутно в предрассветной мгле. Дальше пошли мимо длинной стены Адмиралтейства, вдоль тёмного Александровского сада. На пересечении с Невским свернули. У Литейного повернули налево, я даже успела задремать, когда извозчик наконец не придержал лошадь у нужного дома.

— Приехали.

Уснувший Илья Петрович тут же очнулся и, встряхнувшись, негромко обронил:

— Саша.

— Да?

— Старайся отвечать правдиво, если до лечебницы было действительно худо, так и скажи. Судья — человек проницательный, ложь непременно почует.

Я понятливо кивнула, Макар распахнул дверцу, и мы спустились на землю.

Здание окружного суда нависало над нами тёмной громадой. В этот час оно казалось даже больше чем днём.

Извозчик щёлкнул кнутом, и сани сорвались с места, уносясь прочь. Тут же из-за угла выглянула тень, махнула рукой, подзывая к себе. Это был Лаптев, отправленный сюда ещё раньше на разведку. Не мешкая, поспешили к нему.

Казаринов Степан Павлович встретил нас всё так же без особого выражения.

— Илья Петрович. Александра Николаевна, — вполголоса поздоровался он. — Всё как уговорено. Самовар уже закипел. Заходите.

— Благодарю, Степан Павлович, — кивнул Громов, доставая из внутреннего кармана сложенный конверт и протягивая ему.

Казаринов принял деньги и сунул за пазуху пальто.

— Прошу, — и толкнул дверь.

Внутри по ощущениям было ещё холоднее, чем на улице. В узком служебном коридоре, по которому нас повели, горела одна лампа под потолком, её света едва хватало, чтобы не наткнуться на препятствия в виде стоящих тут и там коробок.

— Только прошу без шума, особливо после семи, — негромко заговорил Казаринов, оглянувшись через плечо. — Старшие приставы заступают к этому времени, до того тут ходит лишь сторож Егорыч…

Свернули налево, затем направо.

— Господин Громов, — продолжал Степан Павлович всё тем же ровным тоном, — я на всякий случай уточнил: председательствующим снова назначен Веригин Сергей Иванович.

— Публика?

— На сегодня записались четверо журналистов, — Казаринов быстро назвал газеты: — Двое из «Петербургского листка», один из «Биржевых», один из «Нового времени». Плюс кое-кто из Совета присяжных поверенных — хотели послушать из любопытства, не каждое дело такое. Публики, я бы сказал, наберётся куда больше, чем в прошлый раз.

— Хорошо.

— Пришли, — Степан Павлович остановился у какой-то двери. — Проходите. Если ещё что понадобится, стукнете в стенку справа, я рядом буду до семи.

И прикрыл за собой дверь.

— Александра Николаевна, переодевайтесь. Дуняша, подсоби. Мы отвернёмся, — сказал Илья Петрович, и они с Еникеевым повернулись лицом к стене.

Евдокия, бледная и нервничающая, помогла мне снять тяжёлый тулуп, скинула свой салоп и вынула из сумки моё платье.

Довольно быстро я переоделась в женский наряд, переплела волосы, и вот мы все устроились за столом. Дуняша разлила по чашкам горячий чай, Макар подбросил в печь дров.

— Ничего не бойся, — заговорила я, посмотрев на свою помощницу. — Мы рядом, отвечай честно, и всё будет хорошо.

Она кивнула и опустила глаза на свои пальцы, судорожно сжимавшие чашку.

За окном медленно светлело. Где-то в глубине здания хлопнула дверь, застучали первые шаги по паркету, — это заступила дневная смена служителей.

Суд просыпался и наполнялся людьми.

Илья Петрович, дремавший в кресле, проснулся, посмотрел на часы. Без четверти девять.

— Пора, Саша, идти в зал.

— Остальные свидетели уже прибыли?

— Должны. Макар, отведёт Дуняшу к ним и заодно посмотрит, все ли на месте.

— Хорошо, — кивнула я, встала, разгладила складки платья, проверила заколки. Подошла к Дуняше, сжала её ледяную руку.

— Голубев будет пытаться тебя запутать, думай перед каждой фразой. Времени у тебя ровно столько, сколько нужно, чтобы ответить по совести.

— Хорошо, Александра Николаевна.

Макар распахнул дверь, и мы вышли в коридор.

Приставы в парадной форме стояли у каждого поворота, каждый с жезлом у ноги. Журналисты, обмениваясь шёпотом последними известиями, курили в нише у большого окна, выходившего на Литейный. При нашем появлении один, пожилой в круглых очках, затушил папиросу и шагнул было к нам, но пристав преградил ему путь жезлом. Мужику пришлось молча поклониться и отступить.

У дверей зала номер три служитель суда, завидев нас, распахнул створки.

Зал был полон. Людей собралось куда больше, чем на предыдущем слушании.

В первый миг я увидела не отдельных людей, а сплошную стену лиц. И все эти глаза посмотрели в нашу сторону практически одновременно. Шёпот, шорох платьев, скрип скамей. Я буквально заставила себя идти дальше, хотя хотелось бежать, скрыться от их жадного любопытства.

Громов подвёл меня к нашему столу. Лаптев остался за спиной, на своей точке. Голубев и Горчаков уже были на своих местах. Как и Андрей в первом ряду, сразу за перегородкой. И снова кузен не сводил с меня своих холодных голубых глаз.

Я медленно села, расправила подол платья. И посмотрела на бумаги, которые начал аккуратно раскладывать Илья Петрович.

Минут через пять дверь в глубине зала отворилась и я увидела секретаря. Следом за ним вошёл Веригин.

— Встать!

Зал встал. Судья прошёл к своему месту, сел и лишь после этого поднял глаза.

— Прошу садиться.

Мы сели.

Секретарь взял в руки папку и зачитал:

— Санкт-Петербургский окружной суд, гражданское отделение, в публичном заседании слушается дело по ходатайству графини Оболенской Александры Николаевны об отмене попечительства над её личностью и имуществом, первоначально учреждённого по несовершеннолетию просительницы после смерти её родителей и впоследствии сохранённого за князем Горчаковым Алексеем Дмитриевичем по признании её душевнобольной. Со стороны просительницы выступает присяжный поверенный Громов Илья Петрович; со стороны попечителя, князя Горчакова Алексея Дмитриевича, — присяжный поверенный Голубев Аркадий Семёнович…

Дальше шли даты первого освидетельствования, прежние определения суда и сведения о признании личности, установленной на предшествующем заседании. Секретарь читал без запинки. Веригин слушал, слегка прикрыв веки, и время от времени водя указательным пальцем по краю раскрытой папки с делом.

Наконец, чтение кончилось.

— Итак, — произнёс председательствующий, — по прошлому заседанию суд признаёт личность просительницы установленной. На нынешнем заседании надлежит обсудить основания к продолжению либо отмене попечительства. Письменные доказательства приобщены, свидетели вызваны. Стороны готовы?

— Готовы, ваше высокородие, — сказал Громов.

— Готовы, — отозвался Голубев.

Судья кивнул секретарю.

— Свидетелей вызывать по одному.

Приставы двинулись к боковой двери. Воздух в зале вдруг стал гуще. Краем уха я уловила шепоток: «Сейчас начнётся».

И действительно началось…

Первым Голубев вызвал Штейна.

Карл Иванович вошёл уверенно. Чёрный сюртук сидел на нём безупречно. Бородка, как всегда, аккуратно подстрижена. В руках шляпа и перчатки. Он остановился там, куда ему указал пристав, положил перчатки на край кафедры и оглядел зал с лёгким превосходством.

Священник вышел вперёд, пристав поднёс Крест и Евангелие, и свидетель повторил за священником слова присяги.

— Карл Иванович, — заговорил Голубев, — верно ли, что просительница в течение длительного времени содержалась в вашей лечебнице как лицо, обнаруживавшее признаки умственного расстройства?

— Совершенно верно, — ответил Штейн.

Он говорил спокойно и профессионально. Смысл его показаний сводился к одному: Оболенская не столько буйная больная, сколько пациентка иного рода — переменчивая, но умеющая казаться вполне нормальной. Она могла часами говорить разумно, даже очаровательно, но это, по его словам, не доказывало здравости рассудка. Напротив, именно такие больные опаснее всего, ибо умеют притворяться и входить в доверие, производить впечатление адекватных, а затем внезапно срываются в истерику или навязчивую идею.

Штейн припомнил мою «неестественную холодность» после смерти родителей, и странную бесноватую ярость, когда умер попугай, мои «внезапные приступы подозрительности» и даже то, что я якобы заявила, будто дядя хочет меня обобрать.

На этих словах кто-то в зале громко хмыкнул. Штейн даже бровью не повёл.

— Изволите видеть, — продолжал он, обращаясь к суду, а не к Голубеву, — умопомешательство далеко не всегда выражается буйством или бессмыслицей. Существуют формы куда тоньше. Так называемая мономания, навязчивая идея. Вне её больной способен рассуждать почти как здравый. Но это всего лишь видимость.

— Вы утверждаете, — вступил Громов, — что просительница притворялась здоровой?

— Да, утверждаю. Она умеет производить такое впечатление на неподготовленных лиц.

— И по-вашему, производит его теперь?

— Вполне.

Илья Петрович наклонил голову:

— Благодарю. Пока вопросов не имею.

Следом вызвали Ивана.

Санитар дал присягу, после чего быстро глянул на Штейна, севшего рядом с Андреем.

Его показания были проще: барышня была тихая до поры. Могла начать говорить странности, потом плакать без причины, затем смотреть пустым взором в стену несколько часов без движения. Иной раз впасть в ярость и начать кидаться на людей или биться головой о стену. Лекарства принимать не хотела. Иван, с трудом подбирая слова, повторял одно и то же разными оборотами: «тихая, но со скрытым бесом», «не в себе», «с хитрецой».

Третьей вызвали Агафью. Она говорила меньше Ивана, но увереннее. Рассказала о ледяных ваннах, как о прописанной врачом мере, если я срывалась в яростное безумство. О моих страшных криках по ночам. О том, что в последние дни перед пожаром я стала особенно смирна и разговорчива, потому ванны отменили, и именно тогда, по мнению сиделки, я и смогла склонить на свою сторону другую молодую и неопытную сиделку, Евдокию Фролову.

Когда Агафья закончила, Голубев, важно переложив бумаги, позволил себе сочувствующую улыбку в мою сторону, после чего посмотрел на публику с видом победителя.

Я сидела, сцепив пальцы под столом. Было страшно, потому что тот отрезок жизни Александры я практически не помнила, вероятно, всё, что говорили люди Штейна, было правдой.

Громов допрашивать Агафью не стал, и её отпустили. Как только она покинула кафедру, мой адвокат медленно встал.

— Ваше высокородие, прошу вызвать со стороны просительницы… доктора Фрезе.

Штейн встрепенулся, резко побледнел. Горчаков нахмурился, Андрей наклонился к Карлу Ивановичу и что-то у него спросил. Ответ доктора ему не понравился.

Тем временем пристав распахнул боковую дверь, и в помещение вкатили инвалидное кресло с сидящим в нём Иваном Устиновичем Фрезе.

Было невооружённым глазом видно, что человек сильно болен: жёлтая кожа, опавшие щёки, клетчатый плед, прикрывавший острые колени, тонкие кисти на подлокотниках. А вот глаза были ясные. И когда кресло подвезли ближе, он поднял голову и посмотрел прямо на судью.

В зале зашумели, приставы зашикали, чтобы люди замолчали.

— Иван Устинович, — начал Громов после того, как Фрезе дал присягу, — верно ли, что на скорбном листе и заключении, представленном суду по делу Оболенской, стоит ваша подпись?

— Подпись моя, — ответил мужчина. Голос у него был слабый, но твёрдый. — Но освидетельствования я не производил.

В зале зашумели снова, куда громче.

Веригин поднял руку.

— Тишина. Иначе очищу зал… Почему вы утверждаете это так уверенно?

— Потому что в июне нынешнего года я находился за границей на водах. Практики не вёл. Пациентов не принимал. — тут Фрезе перевёл взгляд на Штейна, — Госпожу Оболенскую до сего дня никогда не встречал.

Горчаков покраснел от ярости. Его адвокат резво подскочил:

— Ваше высокородие, свидетель, будучи тяжко болен, может заблуждаться в памяти…

— Не могу, — тихо перебил Фрезе. — Память у меня, сударь, столь же крепка, как и ваша. А то и поболее.

В зале многие заулыбались.

— Продолжайте, — велел председательствующий.

Иван Устинович рассказал всё по существу, что уже больше года он не ведёт практики; бумаги за него разбирал письмоводитель Пчелин; несколько раз в период болезни ему приносили на подпись пачки документов, часть которых он, увы, визировал, не вчитываясь так тщательно, как следовало бы.

После его слов Штейн стал серо-зелёным. Голубев задал Фрезе пару ничего не значащих вопросов, и свидетеля отпустили.

— Ваше высокородие, — обратился к судье Громов, — прошу вызвать следующего свидетеля. Евгения Пчелина.

Пчелина ввели под руку. Присягу он дал дрожащими губами и срывающимся голосом, при этом старался не смотреть на Штейна.

— Объясните суду, каким образом появилось заключение за подписью доктора Фрезе?

Евгений шумно сглотнул.

— Ко мне… ко мне пришёл Карл Иванович, попросил об услуге… Сказал, что господин Фрезе сильно болен и не стоит его тревожить. От меня нужно было лишь приложить бумагу к прочим, чтобы получить его подпись… Ну и мне щедро заплатили…

— Сколько? — тихо спросил Громов.

Пчелин назвал сумму. Шум в зале поднялся такой, что приставам пришлось шагнуть вперёд. Журналисты уже не скрывали хищного блеска в глазах. Голубев что-то быстро-быстро зашептал Горчакову. Штейн сидел, едва удерживая себя на месте.

— Вы утверждаете под присягой, — продолжал Илья Петрович, — что доктор Штейн подкупил вас ради получения подписи Ивана Устиновича под ложным заключением о душевной болезни просительницы?

— Я не знаю, было ли то заключение ложным. Но деньги я взял, — выдохнул Пчелин. — То есть да… Подкупил.

— И более того, — слабым, но отчётливым голосом добавил Фрезе со своего места, — тем самым опозорил и моё имя.

Судья постучал по столу, призывая зал к тишине.

— Довольно. Секретарь, занести в протокол дословно последние показания. Приставы!

Двое шагнули вперёд.

— Доктора Штейна не выпускать из здания суда до особого распоряжения. О случившемся немедленно известить товарища прокурора при окружном суде. Признаки подлога и ложного свидетельства налицо. Свидетеля Пчелина так же оставить при суде.

Штейн дёрнулся, будто собираясь бежать, но его перехватили.

— Ваше высокородие, — вскричал он, — я протестую! Это чудовищное недоразумение… Меня оклеветали!

— Молчать! — жёстко осадил его Веригин. — Своё объяснение дадите тогда, когда вас о нём спросят.

Агафья, стоявшая у стены, попятилась, боясь, что и к ней сейчас подойдут приставы. Иван опустил глаза в пол и весь сжался, чтобы стать незаметнее.

Голубев сел. О-очень медленно. Лицо у него стало грустным, даже тоскливым, словно он за секунду растерял половину своих расчётов, а новых придумать, сколько ни силился, не мог.

Судья объявил перерыв на десять минут. Стоило ему покинуть помещение, как зал взорвался гулом. Журналисты метнулись к двери, публика заговорила в полный голос. Одни тянули шеи к Фрезе, другие к Штейну, рядом с которым теперь по обе стороны стояли двое судебных приставов. Горчаков же замер каменным изваянием, Андрей вынул сигарету, но вовремя одумался и, резко встав, направился на выход.

Громов повернулся ко мне, и в эту секунду к перегородке протолкался какой-то подросток, самый обыкновенный на вид, в потёртом пальтишке, с красными ушами и красными же от мороза пальцами. Пристав его сперва отстранил, но мальчишка что-то быстро сказал и кивнул в сторону Ильи Петровича. В итоге паренька пропустили.

Он подошёл к Громову и что-то быстро зашептал ему на ухо. Я не расслышала ни слова, но увидела, как мой адвокат резко переменился в лице, плотно сжал губы. В груди заныло от плохого предчувствия.

Мальчишка исчез в толпе так же быстро, как появился.

— Что такое? — нетерпеливо выдохнула я, стоило Илье Петровичу снова сесть рядом со мной.

Громов посмотрел мне в глаза и тихо ответил:

— Мишу взяли, дядьку твоего. Похитители передать велели: ежели не хочешь беды для родственника, отзывай иск нынче же.

Пока он говорил, я почти не дышала. Шум зала отдалился. Всё стало доноситься до меня будто издалека.

Илья Петрович наклонился ещё ближе ко мне:

— Саша… Жизнь человека на кону… Решение тяжёлое, но принимать его только тебе.

Я не ответила. Сидела и смотрела в одну точку, ничего перед собой не видя.

— Ладно… — выдохнула я, затем нашла глазами Макара и подозвала его к себе.

— Александра?.. — настойчивее позвал Громов.

— Минутку, Илья Петрович, — попросила я его. И он, откинувшись на спинку стула, замер в ожидании.

Телохранитель склонился ко мне, я быстро шепнула ему несколько слов. Он, всё поняв, коротко кивнул и растворился в толпе.

Старый адвокат продолжал смотреть на меня вопросительно.

Дверь в глубине зала отворилась — вернулся Веригин.

— Прошу садиться. Суд продолжает слушание дела.

Снова загремели скамьи, зашуршала одежда. Приставы подвели Штейна ближе к боковой стене, но из зала не вывели. Он стоял, сцепив руки перед собой, не смея поднять головы.

Илья Петрович всё ещё требовательно глядел на меня, буквально сверлил своими чёрными глазами.

Я повернулась к нему и сказала твёрдо:

— Размажьте их, Илья Петрович. Выиграйте дело.