Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 11

Верёвки во дворе были низко натянуты между забором и крюками в стене дома, и я то и дело задевала их лбом. День клонился к вечеру, небо висело серым войлоком, от земли тянуло сыростью, и пальцы задеревенели уже после третьей снятой вещи. Но правило есть правило, и Мотя не собиралась его нарушать. Она с утра пораньше замочила разом всю грязную одежду, и теперь я методично снимала с верёвок то, что успело подсохнуть: две рубашки, чулки, две одинаковых серых юбки, платье.

Я смотрела на эту скромную одежду и думала, что мне в ближайшее время просто необходимо сходить на рынок и пополнить свой скудный гардероб, состоящий всего из двух нарядов, если не считать мужских штанов и рубахи Тихона. Платья от Штейна и сменного от Моти явно недостаточно для работы в будущем бюро и поездки в Москву. В оборванном наряде и разваливающейся обуви сложно выглядеть убедительной. И, кстати, Дуняшу тоже следует приодеть, её одежда смотрелась не лучше моей.

Я как раз прикидывала, куда разумнее отправиться за обновками, когда скрипнула калитка. Фома Акимович вошёл во двор с коромыслом на плечах, вёдра качались в такт его шагам. Водоразборная будка стояла на Седьмой линии, он ходил туда дважды в день, утром и ближе к вечеру.

— Скоро Кузьминична придёт, — бросил он, проходя мимо. — Пойду, огонь в печи поправлю.

Калитка за ним осталась приоткрытой. Я подошла, чтобы закрыть её полностью, но зачем-то выглянула наружу и увидела человека, шедшего по правой стороне, опираясь на трость. На нём было неприметное тёмное пальто и низко надвинутая шляпа.

Ко мне явился сам Громов.

— Фома Акимыч, — окликнула я старика, который уже ставил вёдра у крыльца. — Скажите Матрёне Ильиничне, что к нам гость, пусть подготовится.

Я встретила адвоката и провела его в дом. Он вошёл в комнату и задумчиво огляделся, прислонил трость к стене у входной двери, Дуняша забрала у него пальто, после чего он прошёл вперёд.

Следом, почти сразу, на пороге показалась Степанида, вернувшаяся с мануфактуры. Женщина сняла платок, повесила на крюк и удивлённо поприветствовала нежданного гостя.

Я представила Громова домочадцам и вежливо пригласила его за стол. Старый адвокат осторожно опустился на лавку.

Мотя уже гремела самоваром. Дуняша выскользнула в сени. Фома Акимович тихо ушёл в другую комнату. Я же устроилась напротив Ильи Петровича, Степанида с краю лавки у печи, сложила руки на переднике и приготовилась слушать адвоката.

Пока Мотя разливала чай, Громов снял шляпу, положил её на колени и провёл ладонью по седым волосам. Выглядел он лучше, чем вчера, — умытый, борода подстрижена.

— Был на почте, — начал он без предисловий, принимая кружку от Моти. — Письмо Пашкову в Иркутск отправлено. Изложил суть, попросил найти Михаила Оболенского и передать записку лично в руки с распиской. Пашков — человек обстоятельный, всё чётко сделает. Письмо Корсакову тоже ушло, — сделал глоток, — теперь о конторе… Я думал об этом весь вчерашний вечер. Кое-что я всё же не учёл, а именно: ты ведь не навсегда будешь Лебедевой. Открыть чертёжную контору на липовое имя нельзя. Если бы дело свелось только к отсутствию надлежащего торгового свидетельства, это ещё разбирал бы мировой судья: штраф, арест — неприятно, но пережить можно.

Тут он выстрелил пальцем в потолок.

— Если твои враги выяснят, что свидетельство получено по подложному документу, то они непременно этим воспользуются. И тогда это уже будет дело не мирового судьи. Это будет подлог. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, издание восемьдесят пятого года. Четвёртый раздел, преступления против порядка управления. Там другие санкции и другой суд, — помолчал. — Ты умная женщина, объяснять подробнее незачем.

Объяснять действительно было ни к чему.

— Значит, нужно найти доверенного человека и открыть контору на его имя, — кивнула я.

— Верно. Я же говорил о Звонарёве? Он инженер, у него есть техническое свидетельство. Открой контору на него, будешь работать как его наёмный чертёжник — это законно, никаких ограничений нет. Да и тянуть с бюро незачем. Ответа от Корсакова ждать сколько — неведомо, от Пашкова точно месяц. Время дорого.

Я молчала, обдумывая.

Громов смотрел на меня с лёгким нетерпением человека, который предложил отличное решение и ждёт согласия. Мотя за его спиной тихонько вытирала полотенцем посуду. За окном прошёл мужик с тачкой, колесо скрипнуло о брусчатку и затихло.

Звонарёв — хороший вариант. Но я его не знаю. Конечно, можно довериться характеристике Громова, но мне, если честно, этого мало… Слишком мало, чтобы я вложила деньги в незнакомца.

Снова посмотрела на няню. Можно было бы на неё, вот только Горчаков знал Мотю, и, если услышит её имя… Нет, не вариант.

Глаза мои сами собой остановились на хозяйке дома.

Степанида сидела у печи и по обыкновению молчала. Чистый старенький передник, спокойное лицо. Мещанка с Васильевского острова, вдова, работница бумагопрядильной мануфактуры. Она никто.

И почему бы не сделать так, чтобы кума Моти шагнула с этой ступеньки на другую, куда выше… В благодарность за широту души, за то, что приютила меня и Дуняшу, впрочем, она приютила и няню, ни разу не попросив ничего взамен.

— Илья Петрович, — всё для себя решив, начала я, — а что если открыть не на Звонарёва?

Громов вопросительно вскинул кустистые брови:

— На кого же?

— На Степаниду Кузьминичну.

В комнате стало тихо. Мотя застыла с тарелкой в руках. Степанида растерянно моргнула:

— На меня? — в её голосе было такое неподдельное изумление, что Громов и я невольно улыбнулись. — Да я ж ничего в этом не смыслю. Я на заводе работаю, бельё стираю. Какая из меня…

— Самая подходящая, — перебила я спокойно. — Ты мещанка, вдова, дееспособна, никаких судимостей. Торговое свидетельство получить можешь на законных основаниях. Ни Горчаков, ни кто другой не станет искать мои следы в чертёжном бюро, которое открыла вдова Воронова с Васильевского острова.

— Да что ты говоришь, — отмахнулась Степанида, но не очень уверено. — Это ж ответственность какая…

— Моя ответственность. Я буду делать всю работу, Звонарёв подписывать. Ты станешь владелицей конторы на бумаге. Всё законно.

— Сашенька права, — подала голос Мотя. — Послушай, Степанидушка. — Она подошла к ней, положила тарелку и полотенце на стол, взяла подругу за руку. — Это дело верное. И Сашеньке помощь, и тебе уйти с того завода…

— Мне с завода негоже увольняться, — вздохнула Степанида. — Время непростое…

— Именно такое, — твёрдо возразила я. — Перестанешь губить здоровье, стирать чужое бельё по ночам. Для тебя, Фомы Акимыча, Моти и Дуняши другая жизнь откроется.

Кузьминична посмотрела на меня, после на Мотю, затем, почему-то на Фому Акимовича, который бесшумно появился из комнатушки и стоял, опираясь о косяк. Старик кивнул, намекая, чтобы соглашалась.

Степанида помолчала ещё немного. Потом расправила передник на коленях и выдохнула, голос её едва заметно дрогнул:

— Ладно, подсоблю тебе, Сашенька. Пусть вражины твои получат, что причитается.

Мотя радостно выдохнула и крепко сжала ей плечо.

Громов потёр бороду и негромко произнёс:

— Хорошо, пусть будет так, Александра Николаевна… Ох и не завидую я твоим врагам, — усмехнулся в бороду старый адвокат.

— И правильно делаете, я сделаю всё, чтобы они заплатили по всем счетам, — кивнула я.

Громов ушёл через час, когда был сыто накормлен и напоен. Попрощался коротко, поблагодарил хозяйку за еду, надел шляпу, забрал трость и скрылся за калиткой, унося с собой запах табака.

Мотя проводила его взглядом из окна и только потом обернулась ко мне с видом человека, у которого накопилось много вопросов, но он не уверен, с какого начать.

— Сашенька… — начала она осторожно.

— Потом, Мотя, — мягко перебила я и обернулась к Кузьминичне. Та сидела у стола и смотрела перед собой с таким выражением, будто её только что записали в полковники, хотя она всю жизнь была рядовой. Огрубевшие пальцы судорожно сжимали ручку глиняной кружки, и я невольно обратила внимание на её правый указательный, на котором виднелась глубокая старая трещина — такие не заживают у тех, кто годами работает с мокрой тканью и едкими щёлоками; кожа трескается от постоянной сырости и грубеет с годами так, что после не смягчить вообще ничем.

— Степанида Кузьминична, — окликнула я её, — не выходи завтра на работу, и дело с концом.

— А? Прям завтра? — вздрогнула она, вскинув на меня свои глаза. — Да как же… Я же… — и растерянно сжала правой рукой своё левое запястье.

— Да. Завтра у тебя будет куча иных дел. Для начала посетим рынок, мне в люди выходить не в чем, пора озаботиться этим вопросом. Затем поищем подходящее для конторы здание. Согласна?

Степанида Кузьминична пожевала губами, обдумывая, после чего медленно кивнула:

— Быть по сему.

На следующий день, плотно позавтракав, засобирались.

Дуняше велела остаться дома, носа не казать наружу.

— Лучше поспи, твоя бледность всё ещё меня тревожит. На рынке посмотрю малиновые и смородиновые листья, варенье, тебе нужны укрепляющие тело отвары.

Та было заупрямилась, но Мотя посмотрела на неё таким взглядом, что Евдокия немедленно прикусила язык и пообещала прилечь и ничего не делать. Фома Акимович в свою очередь пообещал присмотреть за ней и не позволять работать.

Вышли втроём: я, Мотя и Степанида.

Снова шёл противный мелкий дождь, который будто повис в воздухе, пропитывая всё, наполняя грудную клетку. Булыжник блестел, как надраенная палуба, тянуло помоями и прелыми листьями. Дворник с метлой, угрюмо посмотрев на нас, с грохотом выволок из подворотни мусорный бак. Мотя, раскрыв зонт, шла впереди, Степанида держалась рядом с ней, засунув руки в карманы жакета.

Ново-Александровский стоял на Садовой, за Николаевским мостом, — одна из самых известных городских толкучек, куда стекалось всё, что не шло в приличные лавки. Там можно было купить что угодно: и ношеное платье за пятак, и сапоги, пережившие не одного хозяина. На конку мы сели у Андреевского рынка. Пока ждали, я успела разглядеть его как следует: старый двухэтажный каменный гостиный двор с галереями по периметру, лавками вокруг внутреннего двора и новым остеклённым корпусом, пристроенным недавно. Из съестных лавок тянуло рыбой и рассолом так густо, что засвербело в носу. Мужик в обтрёпанном картузе катил тачку, на которой горбился небольшой осмолённый бочонок, тётка в тулупе громко бранилась из-за цены на огурцы.

Конка подошла с лязгом и скрипом, лошади фыркали паром. Кондуктор, краснорожий и сонный, принял монеты, не глядя. Мы с Мотей сели вместе, Степанида напротив нас.

Мост тонул в дымке. Нева внизу была свинцово-серая, в мелкой ряби от ветра. На том берегу начинался уже парадный Петербург: сперва выплыл Исаакий, а там, ближе к Благовещенской площади, вставала строгая шеренга тяжёлых фасадов конногвардейских казарм.

— Подскажите, долго ехать? — спросила сидящая чуть поодаль от нас женщина.

— Минут двадцать, — отозвалась Мотя, и незнакомка благодарно ей улыбнулась.

Ново-Александровский рынок обрушился на нас шумом и толчеей. Четырёхугольник между Садовой, Вознесенским, Фонтанкой и Малковым переулком гудел, как растревоженный улей. Вдоль аркады плечом к плечу стояли торговцы, перед ними на прилавках, ящиках, просто на земле громоздился товар: ношеная одежда, обувь, старая посуда, какие-то инструменты, связки тряпья, шляпы, зонты, меха сомнительного качества.

— Держитесь за мной, — бросила Мотя и нырнула в толпу с решимостью человека, идущего в атаку.

Я последовала за ней, Степанида шаг в шаг за мной.

Толкучка жила по собственным законам. Орали торговцы, перекрикивая друг друга. Покупатели торговались с невиданной страстью, чтобы не уступить ни копейки, и это, судя по их разгорячённым лицам, было делом чести. Мимо нас с пирожками на лотке протиснулся юркий мальчишка-разносчик, при этом он умудрился ни в кого не врезаться да ещё оповестить нас, что пирожки у него с самой разной начинкой: с капустой, с мясом, с яйцом, с морковью. При этом голосил так самозабвенно, что прохожие заинтересованно останавливались. Баба в цветастом платке продавала варежки, нанизанные на верёвку между двумя столбами и болтавшиеся на ветру, как гирлянда. Откуда-то доносился запах сбитня…

Мотя остановилась у прилавка, где навалом лежали женские платья. Все поношенные, но крепкие.

— Почём вот это? — она зацепила пальцами край платья из плотного коричневого кашемира с высокой стойкой-воротником.

Продавец, бородатый мужик в засаленном фартуке, оживился, почуяв крупную рыбу. Он вытянул наряд из кучи, встряхнул его, и с наигранным восторгом пробасил:

— Рубль сорок, барыня! Истинный кашемир, подкладка шёлковая, из дома генеральского привезли. Такое в пассаже на Невском меньше десятки не спросят!

— Рубль сорок? — переспросила Мотя таким тоном, будто торговец предложил ей купить дохлую кошку по цене коровы. — За это? Посмотри сюда, милый: на подоле пятно, а кружево на манжетах пожелтело так, что только на тряпки пустить. И пуговицы… Гляди, одной не хватает, где я такую костяную искать буду? Сорок копеек в базарный день, и то из жалости к твоему семейству.

— Сорок⁈ Обижаете, барыня! Пять копеек только за пуговицы отдать не жалко! Рубль десять, и то себе в убыток, чисто за почин, — торговец прижал руку к сердцу, изображая крайнюю степень разорения.

Торговались они минут пять. Мотя трижды разворачивалась, чтобы уйти, и трижды мужик хватал её за рукав, снижая цену на пять копеек. В итоге сошлись на сорока восьми копейках.

Я стояла рядом и наблюдала с искренним восхищением. Это было искусство, настоящее, отточенное годами, умение держать паузу, делать вид, что уходишь, говорить «нет» именно тогда, когда продавец думает, что уже договорились. Я мотала на ус, наверняка ведь пригодится. Степанида тоже наблюдала и едва заметно одобрительно кивала.

Когда тяжелый сверток наконец перекочевал в нашу сумку, няня победно хмыкнула:

— Вот так-то, Сашенька! Пятно мы солью с нашатырем выведем, манжеты перешьем из того батиста, что у Степаниды в сундуке лежит, и будет как новое. Зато этому сукну сносу нет, в таком и к губернатору не стыдно, если голову высоко держать.

В итоге я купила два платья, и столько же для Дуняши, нижние юбки и четыре пары чёрных чулок, две пары ботинок с толстой подошвой. Ещё взяла себе шерстяную шаль и зонт.

Пока Мотя торговалась за последнее, я сунула Степаниде монеты:

— Себе тоже возьми что-нибудь.

— Не надо, — отрезала та.

— Ты вскоре станешь владелицей чертёжного бюро, — покачала головой я, глядя ей прямо в глаза. — Нельзя ходить вот так, — и выразительно посмотрела на её простенькое застиранное платье, видневшееся из-под не менее поношенного салопа.

Кузьминична глянула на монеты, потом на меня, опять на монеты. Взяла. Ушла в сторону, вернулась минут через десять и показала мне тёмно-зелёный суконный жакет с приличными пуговицами и целыми локтями.

— Двенадцать копеек, — сообщила она с видом человека, сделавшего что-то неловкое и ждущего соответствующей реакции.

— Отличный выбор, — одобрила я, улыбнувшись.

Степанида чуть порозовела и убрала жакет в сумку.

— И платье себе присмотри, и сапожки.

Она тяжко вздохнула, но спорить не решилась.

Мотя к тому моменту уже приценивалась к тёплым вязаным носкам, и я не стала её торопить, — пусть развлекается. Прошлась вдоль ряда, где продавали посуду и всякую мелочь. Остановилась у прилавка с инструментами: среди ключей и ножей лежала деревянная, с металлической полоской по краю линейка. Взяла в руки, проверила прямизну. — Годится, — пробормотала под нос, там же нашлись карандаши и я, не удержавшись, купила сразу несколько штук.

Обратно на Васильевский добирались той же конкой, только теперь сумки были тяжелее и настроение совсем другим. Степанида и няня задремали, привалившись друг к другу. Я же смотрела на проплывающий за окном город и думала о помещении.

Нам нужен был дом в два этажа. Внизу бюро с приёмной и чертёжной, наверху жилые комнаты.

Фома Акимович, когда мы вернулись, встретил нас у ворот с таким видом, будто имел, что сообщить. Я успела испугаться, не случилось ли чего с Дуняшей, но нет. Старик прокашлялся и сказал:

— На Тринадцатой линии, у Среднего, угловой дом сдаётся. Я за водой, когда ходил, разговорился с соседом, он и сказал. Хозяин Карасёв Евдоким Фёдорович.

На ловца и зверь бежит.

— Вот это называется вовремя, — обрадовалась Мотя.

Тринадцатая линия встретила нас тишиной. Угловой дом обнаружился сразу. Двухэтажный, кирпичный, с деревянной пристройкой сбоку, с облупившейся охровой краской на фасаде и кривой водосточной трубой, прибитой к стене без отвеса. Окна первого этажа были мутные, второго немного почище. На двери висело объявление, написанное округлым почерком: «Сдаётся».

Прежде чем войти, обошла дом снаружи. Фасад на Тринадцатую, торец на Средний — это хорошо, два выхода. Фундамент, насколько можно было судить по цоколю, без трещин. Карниз немного просел над левым окном, надо бы осмотреть потолок изнутри. Удовлетворив первое любопытство, подошла к двери и постучала.

Долго не открывали, потом послышалось кряхтение и тяжёлые шаги.

Скрипнула створка, и вот на нас взирает круглый старичок в домашней куртке и тапочках на шерстяных носках. Редкая бородка, хитрые глазки, в правой руке кружка с чаем.

— Осматривать пришли? — прищурился он, оглядев нас без особого восторга.

— Доброго дня. Пришли, — подтвердила я.

— Доброго, ага. Ну, заходите, — буркнул хозяин и посторонился, пропуская нас.

Внутри пахло сыростью. Первый этаж состоял из трёх комнат: две проходные и одна угловая, с тремя окнами. Потолки высотой почти четыре аршина. Полы деревянные, крашеные в коричневый, местами вытертые до белёсости. Печь угловая, изразцовая, с трещиной в одном изразце, что, впрочем, было некритично, можно легко затереть глиной. Я прошла вперёд и начала простукивать стены, — Карасёв смотрел на меня со всё возрастающим удивлением.

— Барыня по-строительному понимает? — осведомился он у Моти вполголоса, будто меня в комнате не было.

— Понимает, — невозмутимо подтвердила та, гордо округлив грудь.

Потолок над левым окном темнел давно высохшим пятном. По штукатурке тянулся грубый шов. Кто-то не очень умело замазал след, но, увы, не причину. Я посмотрела на откос: раствор по периметру рамы крошился, местами отошёл от кладки. Вот откуда текло — вода шла по откосу под подоконник. Решить проблему легко, нужно всего лишь переложить раствор вокруг рамы.

В дальней комнате нашлась кухня с плитой на кирпичном основании и чугунными конфорками, рядом с ней судница с полками, врезанная в стену, вытяжная труба уходила в дымоход. Плита старая, но крепкая. Я открыла дверцу топки, заглянула внутрь, сажи немного, значит, недавно чистили…

Один за другим поднялись по узкой скрипучей лестнице на второй этаж. Здесь было три комнаты и небольшая подсобка.

Я прошла в первую, прислушиваясь. Пол под ногами не играл, доски лежали плотно, не пружинили, значит, лаги под ними целые. Простукала стену у окна, звук вышел глухим, сырости в кладке нет. Оконная рама была перекошена, в правом углу треснутое стекло небрежно заклеили бумагой.

Во второй комнате стояла ещё одна изразцовая печь, меньше той, что располагалась на первом этаже, но тоже вполне исправная на вид — изразцы целые, дверца топки затворялась плотно. Я открыла вьюшку, заглянула в дымоход — тяга есть. Потолок здесь был чище, почти без пятен. Пол у северной стены немного просел, одну лагу, скорее всего, придётся менять.

Третье помещение было меньше первых двух, с окном во двор. Зато со встроенным шкафом в стене, что являлось редкостью. В подсобке в нос ударил неприятный мышиный запах.

— Сколько просите? — спросила у Карасёва, который топал за мной от комнаты к комнате, шумно прихлёбывая свой, кажется, нескончаемый чай.

— Пятьдесят рублей в месяц, — объявил он. — С дровами на зиму.

Няня шумно ахнула.

— Тридцать восемь, — ответила я. Евдоким Фёдорович хитро прищурился и вступил в игру.

— Сорок восемь, — выдвинул он. — Меньше нельзя, сама видишь, целых два этажа, печи исправные, крыша не течёт.

Насчёт крыши я промолчала, это надо ещё посмотреть, не течёт ли…

— Сорок два. И первые две недели бесплатно на ремонт.

Карасёв завис. Прихлебнул чай, поморщился, остыл, наверное.

— Что за ремонт?

— Побелка, полы заново прокрасить, — начала загибать пальцы я, — у левого окна сбить дурную штукатурку и переложить раствор по откосу, чтобы больше не тянуло сыростью. Потолок там потом вытянуть начисто. Водосточную трубу выправить и перевесить как следует. Рамы подмазать, где отошло, подлатать местами фасад. Печи я тоже велю осмотреть, хотя на первый взгляд они ещё крепкие. Всё за мой счёт и своими силами. Ваш дом после этого только в цене выиграет.

В глазах старичка затеплилось искреннее уважение, он задумчиво пожевал губами и в итоге выдохнул:

— Сорок пять. Две первые недели на ремонт, так уж и быть. Больше не уступлю. И кабы не торопился к сыну в другой город, вообще не стал бы торговаться.

— По рукам, — кивнула я, внутренне ликуя. Дом хорош, и комнат достаточно для всех, кого я намерена сюда привести.

Договорились, что въезжаем через три дня, за это время Карасёв вывезет оставшуюся мебель.

На улице Мотя выждала, пока мы отойдём от дома на несколько метров, и только тогда подала голос:

— Сорок пять рублей в месяц — это много, Сашенька. Может, ещё поищем варианты?

— Цена вполне разумная, няня, — возразила я. — Прежде всего меня интересует расположение. Тринадцатая линия, угол Среднего… Место для конторы удобное, проходное, заметное и добираться сюда просто.

Женщина недовольно запыхтела, переваривая. Степанида, шедшая сзади, вдруг хмыкнула, я обернулась к ней, вопросительно приподняв брови:

— Что?

— Ничего, — ответила она. — Просто думаю, как оно будет хозяйкой конторы называться.

— Прекрасно будет, — пообещала я. — Быстро привыкнешь.