Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 20

Макар выполнил мою просьбу в тот же день. Через пару часов вернулся с книгами, перевязанными бечёвкой. Молча прошёл ко мне в кабинет и водрузил стопку на стол, рядом положил сдачу, и, кивнув, вышел. Я же не поленилась, пересчитала монеты, и всё до копейки сошлось.

Пять томов в казённых зелёных переплётах: десятый том Свода законов по гражданскому праву, пятнадцатый по уголовному, две книги по судопроизводству и тонкая брошюра в серой обложке — судебные уставы шестьдесят четвёртого года. Я раскрыла её первой, пробежала глазами страницу, провела ладонью по шероховатой бумаге и задумчиво посмотрела в окно. До суда осталось всего пять дней, в течение которых я твёрдо вознамерилась изучить как можно больше законов, чтобы понимать хоть что-то во время процесса.

Письмо Громову написала той же ночью, когда все домочадцы уже спали, кроме двух охранников, конечно. Перо поскрипывало в тишине, лампа тихо успокаивающе шипела. Я думала, что выйдет коротко, по делу, но получилось, как водится, иначе.

'Илья Петрович, это очень важно, на кону ваша жизнь. Горчаков знает о вашей пагубной привычке, потому может подмешать что-нибудь вам в водку. Меня не покидает ощущение, что князь считает именно вас самой большой и опасной проблемой. Посему прошу: не берите ничего из рук, которым не доверяете всецело, включая трактирных мальчишек, соседей по лестнице и случайно разговорившихся доброхотов.

Второе. Ваш сын Пётр… Предупредите его, отпишите в Москву, пусть будет осторожен, он — ваша Ахиллесова пята.

Далее, держите своих телохранителей ближе к себе (но чую, вы покривили душой, и охрану себе не наняли), из трактира сразу в карету. На ночь запирайте дверь на засов.

Если почуете опасность, бегите. Ваша жизнь важна ничуть не менее, чем моя'.

Я перечитала написанное дважды, удовлетворённо кивнув, запечатала конверт, указала адрес трактира и положила письмо на край стола, чтобы утром отдать Акимычу. Погасила лампу и пошла к себе в комнату.

Забылась тяжёлым сном лишь под утро, и привиделся мне зал суда: вот я стою по центру и не могу выговорить собственное имя; заикаюсь и дрожу как банный лист на ветру. На глазах проступают слёзы паники. Сон неожиданно обрывается, и я уже в другом месте: размеренно шагаю по недостроенному пролёту над чёрной водой, доски под ногами крошатся, обламываются и падают в ледяную бездну… Ещё чуть-чуть и я полечу туда же.

Проснулась от стука в дверь.

— Александра Николаевна, — в дверном проёме показалась сонная Дуняша, — вы просили разбудить вас пораньше…

— Да-да, спасибо, — хрипло откликнулась я, с трудом откидывая одеяло. Голова гудела, перед глазами стоял лёгкий туман. Надо бы умыться, чтобы прийти в себя.

Я только закончила заплетать косу, как ко мне с коротким стуком заявилась Мотя. Она встала в дверях, сложив руки под грудью, и молча смотрела, как я скручиваю волосы в тугую шишку и закалываю шпильками.

— Мотя, — позвала я, не оборачиваясь, — не надо.

— Я ничего и не говорю, — откликнулась она.

— Вот и славно.

Она постояла ещё немного, потом всё-таки не выдержала:

— Куда хоть едешь-то?

Я, воткнув последнюю шпильку, обернулась. На лице няни проступил страх, в глазах плескался ужас.

— Мотя, всё будет хорошо, не нужно так тревожиться.

— Да знаю я, знаю, — сердито отмахнулась она. — Но как я могу не волноваться? Ты куда это с Дуняшкой-то, а?.. И парню этому, Макару, я не верю, смурной он какой-то…

Я встала со стула, подошла к ней и, взяв её ладони в свои, крепко сжала.

— Макар — отличный охранник, свою работу знает хорошо. Громов не стал бы нанимать абы кого, сама знаешь, какой наш адвокат скрупулёзный в таких делах человек.

Мотя стиснула мои пальцы в ответ, потом отпустила и, отвернувшись, принялась зачем-то поправлять край покрывала на кровати, хотя оно и без того лежало ровно.

Дуняша ждала меня на кухне, мы быстро позавтракали и прошли в сени. Я отдала запечатанный конверт Фоме Акимычу:

— Передашь в руки Ваське, пусть отнесёт Громову.

— Понял, — кивнул старик.

— И сегодня же, не откладывай.

— Добро, барыня.

Саквояж с книгами был порядочно тяжёлым. Макар взял его из моих рук молча и вышел первым. Мы с Дуняшей двинулись следом.

Снаружи всё ещё царил декабрьский сумрак. Фонари горели бледно-жёлтым. Небо едва-едва начало сереть. С Невы дул промозглый ветер, от которого у меня мгновенно защипало щёки и руки. Под ногами поскрипывал снег с тонкой ледяной коркой поверху, приходилось шагать медленно и осторожно.

На Среднем Еникеев поднял руку, останавливая извозчика. Тот придержал лошадь, покосился на нашу группу и назвал вполне приемлемую цену. Охранник забросил мой саквояж на козлы, помог мне, затем Дуняше влезть в пролётку и сел сам, притиснувшись к краю. Экипаж неспешно тронулся с места.

За кожаным верхом пролётки глухо шумел просыпающийся город: бухнули где-то ворота, прогремела телега по мёрзлой мостовой, дворник матюгнулся, а кто-то и вовсе кинул снег на дорогу прямо под копыта везущей нас лошади, не рассчитав силу. Дуняша держала узел на коленях и с любопытством выглядывала из-за полога.

Переехали через Николаевский мост. Внизу по тёмной воде плыли редкие льдины, сбивавшиеся у берега в неровную кромку. Мы невольно прижались с Евдокией теснее друг к другу, пытаясь согреться от пронизывающего до мозга костей ветра.

На Балтийском вокзале было немноголюдно. Макар снова понёс мой саквояж, опустил на землю у кассы. Я взяла три билета второго класса. Телохранитель замер поодаль, будто бы без интереса разглядывая расписание. Дуняша успела купить у лотошника три пирожка с капустой, после чего мы прошли на перрон, следуя за идущим впереди охранником, который вроде даже по сторонам не смотрел, но я видела — примечает всё, ничто не скрылось от его цепких глаз: кто вышел из лавки, или задержался у угла, кто второй раз попался навстречу, или ненароком замешкался подле нас.

Пассажиров было немного, вагон оказался почти пуст. В дальнем конце у окна дремал господин в меховой шапке, напротив примостилась баба с корзиной, накрытой рогожей. Макар сел ближе к проходу и так, чтобы видеть дверь вагона и окно разом. Саквояж с книгами поставил себе под ноги. Дуняша устроилась у стенки, прижала к себе узел со своими вещами и сразу затихла, молча глазея по сторонам. По лицу её было видно, что ехать поездом ей в новинку: и страшно, и любопытно одновременно.

Поезд тронулся с лязгом и толчком. За окном поплыл перрон, потом пакгаузы и пустыри со штабелями занесённых снегом досок, затем по обе стороны потянулся тёмный лес, припорошённый снегом. Я достала из-за пазухи брошюру с судебными уставами и раскрыла на первой странице.

Вчиталась, поморщилась недовольно, всё же язык был жутко тяжёлый, со множеством оговорок и длинными, как зимняя дорога, пояснениями. Но я терпеливо продиралась через понятия, и через несколько страниц дело пошло легче.

Дуняша, пригревшись, задремала, склонив голову к стенке. Господин в меховой шапке так и не проснулся. Баба с корзиной достала вязание и принялась работать спицами, отстукивая ими мерный ритм. Макар, расслабленно закинув ногу на ногу, глядел в окно. Однако я уже знала, что он глядит не на лес, а на отражение дверей и людей в стекле.

Вернулась к чтению.

Под покачивание вагона и стук колёс, погрузилась в законы этого непростого времени.

Я дважды перечитала статью о порядке освидетельствования при ходатайстве об отмене опеки, вынула карандаш из внутреннего кармана и отметила несколько интересных мест.

Через полчаса, когда заломило в висках, закрыла книжку, откинула голову назад и посидела так неподвижно несколько минут. После убрала брошюру и посмотрела в окно.

Мысли вернулись к старому адвокату. Громов остался в городе один. Да, у него был приставленный к нему охранник, плюс мои мальчишки… И всё же… Горчаков чрезвычайно опасный противник. Если он решит убрать Илью Петровича до слушания, то сделает это. И способ не имел значения, он мог устроить нападение и средь бела дня, и исподтишка, да так, что потом полицейские только руками разведут да плечами пожмут, мол, бывает, несчастный случай.

Я невидящим взором смотрела на мелькающий ельник и пришла к простому выводу: сделано всё, что можно было сделать. Письмо написано, люди расставлены. Остальное от меня не зависит.

В Гатчину приехали около полудня. Нас встретил небольшой вокзал, парочка извозчиков у выхода, площадь, по краям которой лежал снег. Я выбрала возницу постарше, с обветренным лицом и седыми, грустно висящими вниз, усами, и спросила, где здесь можно снять приличные меблированные комнаты, без лишнего любопытства хозяев. Он подумал мгновение и назвал Елизаветинскую улицу, дом Прасковьи Афанасьевны Грачёвой. Сказал, что у неё тихо и постояльцев принимает без расспросов. Последнее мне понравилось больше всего.

До нужного места доехали на его же экипаже. Макар всю дорогу сидел впереди нас, и в оба глаза смотрел за дорогой, пару раз он даже обернулся назад, когда мы свернули с широкой улицы на более узкую.

Дом был двухэтажным, деревянным, на каменном полуподвале, с тёмной от сырости тесовой крышей и крылечком под узким навесом. У калитки стояла занесённая снегом кадка без всякой пользы, а у ступенек темнел старый скребок для сапог. Дом выглядел не богатым, но крепким. Нам открыла невысокая женщина лет пятидесяти, в тёмном платье и фартуке. Вопросительно вскинула брови.

— Доброго дня.

— И вам, — откликнулась я, стараясь говорить потише и пониже, — нам бы, хозяйка, две комнаты. Одну для меня с женой, другую для брата. Найдётся?

— Найдётся. Проходите.

Нас с Евдокией поселили в комнатке с широкой лежанкой, а Макара определили в помещение напротив. Обстановка была максимальной простой, зато чистой. А ещё тут было тепло. Белые занавески на окнах, домотканые половики, изразцовая печь уже натоплена. За окном тихая улочка с редкими фонарями. После Петербурга эта тишина даже настораживала.

Дуняша взялась за свой узелок, Макар поставил мой саквояж у стола, коротко оглядел нашу комнату, проверил окно, дверь и, сказав:

— Запирайтесь на щеколду, — вышел вон.

Я вынула из сумки свои книги, сложила их на подоконнике. Вытащила платье, разгладила, повесила в шкаф.

Стянув картуз, села на кровать и задумчиво посмотрела на Евдокию.

— Александра Николаевна, — заметив мой взгляд, заговорила она, — всё хотела спросить, да момента не было… А как же моё обучение?

— Пойдёшь на следующий поток, — пожала плечами я.

— Так ведь придётся платить вновь, — округлила глаза она.

— Ерунда, не стоящая внимания, — как можно небрежнее отозвалась я, про себя подумав, лишь бы в живых остались, остальное такая мелочь. Всё, что можно решить деньгами — не проблема.

Интерлюдия

Карета остановилась у трактира в половине шестого.

Егор Лаптев замер в тени подворотни напротив, буквально слившись со стеной, и не сводил глаз с экипажа. Кучер осадил лошадь и спрыгнул с козел. В темноте между домами притихли двое мальчишек. Егор их давно заприметил, впрочем, нужно отдать им должное, сидели пацанята грамотно: не шевелились, не высовывались лишний раз. Одному бы ещё не вытирать так часто нос рукавом тулупчика — и совсем хорошо было бы.

Дверца кареты открылась.

На мостовую, тяжело опираясь на трость, вышел Громов. Постоял мгновение, затем двинулся к трактиру неровным, хромающим шагом. И в то же мгновение Егор увидел, как у ворот соседнего дома шевельнулся дворник.

До этого он, как и положено дворнику, мёл тротуар, вжимая голову в плечи. Теперь же распрямился, как пружина. Простые работяги так не двигаются.

Лаптев мигом подобрался.

Вот «дворник» шагнул вперёд. Правая рука скользнула под полу тулупа…

Лаптев молнией рванул через дорогу, подскочил сбоку к «дворнику», и, прежде чем тот успел среагировать, перехватил его за запястье, вывернул на излом. Нож вылетел из широкой ладони, со звоном покатившись по мёрзлому булыжнику. Егор поднырнул под руку противника и прижал его к стене. Но тот оказался не из пугливых, ужом извернулся из хватки и ударил ногой в колено Егору. Боль прострелила так, что перед глазами Лаптева на мгновение вспыхнули белые круги, и он качнулся. Всего на полсекунды, но того хватило, чтобы «дворник» вывернулся окончательно и, рванувшись назад, метнулся в тёмный переулок.

Егор шагнул было следом, но тут же остановился. Гнаться — значило оставить объект без прикрытия.

Громов за это время даже в лице не изменился. Стоял на том же месте, опираясь на трость, и задумчиво смотрел на тускло поблёскивающий нож, лежавший на мостовой у самого водостока. В итоге, дёрнув плечом, всё же повернулся к Лаптеву, качнул головой, мол, следуй за мной, и, не спеша, направился в трактир.

В комнате Илья Петрович устроился за столом, даже не подумав снять пальто. Прислонил трость к стене и сказал гостю:

— Садись.

Егор сел.

— Как звать?

— Егор Лаптев.

— Кто прислал?

— Антон Орлов.

Адвокат медленно кивнул.

— Орлов… ясно.

Помолчал секунду, не отводя от него пристальных чёрных глаз.

— А Орлову кто велел приставить тебя ко мне?

Егор развёл руками, на что старый адвокат криво усмехнулся, и сам себе ответил:

— Впрочем, я и без того знаю. Елена Никитична, — помолчал. — Ладно, — проговорил вполголоса, откинувшись на спинку стула. Потёр переносицу. — Ладно… Итак, помирать мне покамест не с руки. Спасибо, что уберёг. Как полагаешь, — спросил после короткой паузы, — есть ли смысл нынче же менять жильё?

— Есть.

— И я того же мнения.

Помолчали немного.

— Тогда этой ночью мне надобно уйти отсюда так, чтобы меня не видели ни трактирщик, ни жильцы. Сможешь всё приготовить?

— Смогу.

— Хорошо.

Громов придвинул к себе чистый лист бумаги, взял перо.

— Посиди ещё, обожди. Мне надо записку черкнуть, после снесёшь по адресу.

Егор кивнул и принялся ждать.

Адвокат писал быстро, только один раз замер с пером в воздухе, будто подбирал точное слово. Закончив, присыпал письмо песком, стряхнул лишнее, перечитал и долго сидел, глядя на лист так, словно хотел передумать, но, тряхнув головой, сложил послание в конверт, запечатал, вывел адрес.

— Ступай.

Егор встал, взял конверт и, кивнув на прощание, вышел вон.

Донесение принесли утром, когда Горчаков только сел завтракать.

Он прочитал раз, затем второй. Опасно прищурившись, посмотрел в окно. Шёл снег крупными хлопьями, укрывая чёрную землю белым покрывалом. Природное спокойствие резко контрастировало с тем, что творилось у него на душе и в мыслях. Всё его нутро клокотало в бессильной злобе, но он старался держать себя в руках.

Андрей Львович Ратманов, профессор Института гражданских инженеров, подал заявление в Технико-инспекторский комитет Министерства путей сообщения. Причина — найденные нарушения при строительстве моста через Неву. Ненадлежащее качество раствора и металл, не соответствующий заявленному сорту.

Горчаков сам взял кофейник и налил себе в чашку.

Ратманов. Он не знал его лично, но слухи доходили: нелюдимый, принципиальный, с репутацией человека неподкупного и запугать сложно, нет родни, соответственно, нет рычагов давления. А ещё его заключения в судах принимали без возражений.

Князь медленно отпил кофе.

Кто привёл Ратманова к мосту? Вот что было важно. Профессора на стройки просто так не ходят. Его позвали, и уже на месте он увидел всё, что надо и не надо.

— Рыбаков! — хрипло крикнул Горчаков, дверь открылась немедленно. — Узнай, кто из чужих в последнюю неделю бывал на стройке у Смольного.

— Понял, Алексей Дмитриевич.

— И Власова ко мне. Сейчас же.

Итак, технико-инспекторский комитет назначит проверку. Это займёт время, где-то неделю, может, даже две. До сдачи моста у него было целых девять месяцев, в течение которых он планировал закрыть явные косяки. Сейчас же у него всего дней десять, чтобы успеть замести следы.

Трещину на устое замазать так, чтобы новый шов не отличался от старого цветом. Это можно сделать за два дня. С балками с плохим металлом будет сложнее. Их много, и они уже в конструкции. Поменять всё не получится, а вот крайние, те, что на виду, заменить на нормальные вполне.

Горчаков постоял у окна ещё минуту. Потом вернулся к столу, взял донесение и аккуратно сжёг его над пепельницей.

К тому моменту, как придёт комиссия, на стройке всё будет в порядке, заявление Ратманова должно превратиться в пустые слова…