Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 19

Трактир на Второй линии назывался «У Карпыча». Хозяин был широкоплечий с рыжими усами, должно быть, и давшими имя вывеске. Громов снимал здесь угловую комнату на первом этаже: окно выходило не на улицу, а в узкий переулок, что, по всей видимости, его вполне устраивало.

Я пришла в половине второго, в тулупе Тихона, подпоясанном потуже, и низко надвинутом картузе. В трактирном зале ещё тянулся обед: у стойки сидели два мужика с кружками в широких ладонях, в углу тощий старик читал газету, не торопясь перелистывая страницы скрученными артритом пальцами. Пахло традиционно кислыми щами, жареным луком, мясом и свежеиспечённым хлебом. Я прошла к адвокату и постучала в дверь. Громов открыл почти сразу, видно, ждал меня. Окинул быстрым взглядом, молча посторонился:

— Заходи. Сейчас поесть принесут. Тебя дожидался.

От него тянуло перегаром, однако не так сильно, как когда-то на Болотной. Я прищурилась и посмотрела на адвоката с немым осуждением. Илья Петрович виновато развёл руками, кашлянул в кулак и, стушевавшись, пробормотал:

— Ночью не спалось. Принял двести граммов для сна, и только. Честное слово… Да и то впервые за долгое время.

— Ясно, — вздохнула я, прошла вперёд и села на стул.

Комната у него была небольшая, но опрятная. Стол у окна, два стула, широкая лежанка, умывальник в углу. На столе лежала раскрытая папка, рядом с ней чернильница и огрызок карандаша. На гвозде у двери висел канареечный пиджак.

Трактирный мальчишка явился скоро. Поставил на стол два горшочка гречневой каши с топлёным маслом, блюдце солёных рыжиков, ломтями нарезанный чёрный хлеб и чай — по стакану в подстаканнике. Получил копейку и исчез, сверкнув на меня тёмными глазами, полными любопытства.

Громов подвинул ко мне один горшочек:

— Поедим сначала.

— Илья Петрович, я не обедать пришла…

— Ешь. Десять минут ничего не решат.

В комнате было прохладно и я не стала снимать тулуп, только стянула картуз, и, вздохнув, всё же взяла ложку. Каша была вкусная и ароматная. Громов ел молча, изредка поглядывая в окно.

Когда гречка была съедена и я потянулась к чаю, он, наконец, заговорил:

— Вчера получил весточку от человека в канцелярии. У Горчакова забурлило, и крепко. Он подал прокурору Санкт-Петербургского окружного суда особое заявление о возбуждении уголовного преследования. Обвинение в самозванстве и мошенничестве.

— Ожидаемый шаг, — усмехнулась я и сделала глоток.

— Именно, — Громов, положив руки на стол, сцепил пальцы в замок, — и расчёт у него простой: покуда над личностью просительницы висит уголовное подозрение, гражданское дело можно задержать, заставить суд осторожничать.

— Когда слушание?

— Первое слушание по ходатайству об отмене попечительства назначено на четырнадцатое декабря, в десять утра. Это через пять дней. Гражданское отделение Петербургского окружного суда на Литейном.

Я задумчиво кивнула.

— Понятно.

— А теперь основная причина, по которой я тебя позвал, — собеседник посмотрел на меня в упор. — До слушания тебе нельзя оставаться на Тринадцатой. Уезжай вместе с Дуняшей за город.

— Всё настолько худо? — поморщилась я.

— Хуже, чем тебе думается, — Илья Петрович отхлебнул чаю. — Люди Горчакова уже шевелятся по городу. Мне это известно точно. Меня уже нашли. Пока наблюдают и не трогают. А вот если отыщут тебя и Дуняшу… До суда вы не доживёте.

— Куда именно нам ехать? — не стала спорить я, прекрасно понимая, что князь церемониться не станет.

— Вот этого я знать не должен. И никто в твоём доме. Скажи домочадцам, что отбываешь по делу, чтобы не тревожились. Мои ребята уже прибыли?

— Охранники? Нет ещё, что-то задерживаются, — недовольно поджала губы я.

— Значит, всё ещё на задании. Явятся. Подождёшь их ещё два дня, после чего уезжай без них.

— Хорошо… Илья Петрович, а нельзя ли мне достать револьвер?

— Револьвер тебе не помощник, Сашенька. Пока он в кармане, то лишняя беда. А как пальнёшь, будет беда вдвойне. Если его при тебе найдут, Горчаков тотчас ухватится за это обеими руками. Скажет: вот, извольте видеть, не тихая просительница, а особа тёмная, опасная, Бог знает что замышлявшая, с головой явно не дружит, точно душевнобольная, разве ж благородная девица позволит себе вести себя подобным образом? И полиция охотно ему подпоёт. Нет, Саша, оружие при тебе нынче — не защита, а лишний довод против тебя.

Я с грустью вздохнула:

— Понятно…

— Далее… Ты явишься на слушание, конечно же, как Александра Оболенская. В приличном женском платье, с волосами как должно, без этих твоих картузов, усов и прочего балагана. Переоденешься где-нибудь, а я буду ждать тебя у входа в здание суда.

— Илья Петрович, а поедемте вместе со мной, — не скрывая переживаний, предложила я.

— Нет, не могу.

— Почему? — приподняла брови я.

— Потому что моё имя уже стоит в бумагах. Я нужен в городе для суда и переписки, чтобы у противной стороны не было повода кричать, будто мы скрываемся. Если я исчезну теперь, Горчаков тотчас ухватится за это и станет просить отложения. Нанять второго поверенного, значит, ввести в дело лишнего человека. А доверять сейчас никому нельзя, — договорив, коротко усмехнулся и с нажимом потёр переносицу. — И вообще обо мне не тревожься. Я себе тоже нанял охрану.

— Вот как?

— Вот так.

Это меня не успокоило, но спорить я не стала.

— Я доведу твоё дело, Сашенька, до конца.

— Ясно… И тем не менее, будьте осторожны и не пейте, пожалуйста, — выдержала паузу, глядя в чёрные глаза адвоката. — Итак, у меня два дня, чтобы успеть завершить дела и подобрать место, где мы с Евдокией скроемся.

— Какие-такие дела? — опешил Громов. — Проект для Серебрякова ты же вроде как закончила?

— Да, закончила. Но осталось ещё кое-что важное. Нам с Ратмановым и Звонарёвым надобно наведаться к мосту у Смольного.

— Может, мост подождёт? После суда займёмся.

— Не уверена, что так будет правильно, — покачала головой я. — Высок шанс, что будет поздно. Горчаков уже нервничает, вероятно, постарается прикрыть косяки и со стороны стройки, поэтому я так спешу.

Громов провёл раскрытой ладонью по столешнице, подвигал туда-сюда пустой горшочек.

— Ладно, тока ходи в мужском, — проворчал он. — Четырнадцатого, без четверти десять, я буду ждать тебя на Литейном, четыре.

— Хорошо, — деловито кивнула я и встала. Надела картуз, застегнула тулуп. — Илья Петрович.

— Ну?

— Берегите себя.

— Я стар, а не глуп, мозги ещё не все пропил, так что не волнуйся обо мне зазря, — буркнул он. — Ступай.

Я взялась за ручку двери, когда он добавил, не оборачиваясь:

— И Дуняшу зазря не пугай. Скажи ей только то, что так необходимо.

— Скажу.

На улице ледяной ветер ударил в лицо так, что щёки будто огнём обожгло. Я надвинула картуз глубже, подняла ворот тулупа повыше и пошла на Тринадцатую.

Они явились на следующий день после встречи с Громовым.

Дуняша что-то спросила у посетителей, и ей ответили двое: один коротко, другой молвил обстоятельнее, с добродушными нотками в басовитом голосе. Я поставила кружку и вышла к ним навстречу.

Мужчины стояли в приёмной, оба ещё в верхней одежде, рядом с собой они поставили по небольшой сумке, явно с вещами. Пришедшие были до того разные, что Фома Акимыч, выглянув из кухни, так и замер с половником в руке.

Первый был невысок и жилист, будто туго скрученный из проволоки и сыромятного ремня. Лицо у него было узким, с выдающимися скулами и глазами, чуть вытянутыми к вискам; в чертах угадывалась азиатская кровь. Чёрные волосы, жёсткие на вид, гладко зачёсаны назад. Он стоял неподвижно, не сутулясь, не переступая с ноги на ногу, и, не мигая, смотрел прямо на меня. От его пристального внимания по моим рукам невольно пробежали колкие мурашки. Такой человек, подумалось мне, не станет ни грозить, ни шуметь; ежели понадобится, просто свернёт шею, и глазом не моргнёт.

Второй же был куда крупнее и занял собой чуть ли не весь дверной проём. Высокий, плечистый, светловолосый, с ясными голубыми глазами и открытым лицом, точно богатырь с лубочной картинки. Руки у него были под стать: крепкие запястья, широкие ладони. Мне бы не хотелось испытать на себе ту силу, что в них отчётливо читалась. Пока Дуняша им что-то говорила, блондин успел оглядеть стены, белёный потолок, столы, и задержался взором на не так давно поменянной половице. Цепкий взгляд, совсем не вяжущийся с добродушной физиономией.

— Пришли по слову Ильи Петровича, — ответил светловолосый Евдокие, снимая шапку. — Конструкторы мы. Сказали, нас тут ждут.

Тёмный отрывисто кивнул.

— Припозднились вы что-то, — шагнула я вперёд.

Фома Акимыч, отмерев, многозначительно кашлянул и скрылся на кухне.

— Следуйте за мной, — и повела их к себе в кабинет.

Мужчины, сев на стулья, вопросительно на меня посмотрели.

— Как вас звать? — первым делом спросила я.

— Антон Орлов, — ответил светловолосый.

— Макар, — коротко выдал второй.

— Просто Макар?

— Макар Еникеев.

— Отлично. А я Елена Никитична. Итак, вчера планы были одними, сегодня стали другими. Антон, для всех ты — конструктор, нанятый в помощь по чертёжному делу. Сидишь за столом в приёмной, перебираешь бумаги, то есть производишь впечатление человека, занятого полезной работой. Принимаешь заказы, записываешь имя и что требуется сделать.

— Это я смогу, — кивнул светловолосый с самым серьёзным видом.

Макар молчал, только взгляд его цепко пробежался по обстановке в помещении, остановился на разложенных передо мной бумагах, затем снова на моём лице.

— Но на деле, — продолжила я, — твоя забота другая. Твоя задача стать защитником Степаниды Кузьминичны, Фомы Акимыча и Матрёны Ильиничны.

— Сделаю, — кивнул он.

— А если дойдёт до худого…

— Вы имеете в виду до трупа? — буднично уточнил мужчина.

— Да… В этом случае мертвеца никто не должен связать с тобой, — говорить такое было не очень приятно, но Горчаков давно переступил черту и от него можно было ожидать всё, что угодно.

— Не волнуйтесь об этом, — лёгкая улыбка исчезла с простодушного лица, голубые глаза сверкнули сталью.

— Хорошо, что мы поняли друг друга, — кивнула я и посмотрела на чернявого: — Макар, ты будешь защищать меня и Евдокию, сопровождать нас везде.

— Как скажете, — отрывисто ответил Еникеев.

— Отлично. Дальше… Мне нужны ещё ребята, такие, как вы. Назовите только цену.

Мужчины обменялись быстрыми взглядами, после чего Антон уточнил:

— Сколько человек?

— Ещё двое, один будет приставлен к Громову, другой станет следить за князем Горчаковым и докладывать Илье Петровичу.

— По двадцать рублей в месяц на брата, — тут же назвал цену богатырь.

— Жильё и стол они обеспечивают себе сами, — быстро вставила я, — у меня тут не должно быть лишних людей.

— Добро. За особые поручения — уговор иной. Ждите людей через два дня.

— Так же, как вас? — не смогла не уколоть я.

— Дела задержали, за что просим прощения, — не отреагировав, спокойно ответил Антон. — Ребята прибудут вовремя.

Тут за дверью послышались торопливые шаги, и в кабинет осторожно вошла Дуняша.

— Елена Никитична… Я это… спросить хотела, чай вам сюда подать али в приёмную?

Сказала она это, глядя не на меня, а на богатыря, затем быстро отвела от него глаза, заалев щеками.

— Сейчас придём на кухню, — ответила я.

— Хорошо.

Антон же, обернувшись к ней, открыто улыбнулся, от чего девчонка окончательно растерялась, пробормотала что-то невнятное и бросилась на выход, едва не врезавшись в дверной косяк.

— Болезная? — спросил блондин, слегка нахмурившись.

— Нет, — сухо ответила я. — Просто молодая. А вы, Антон, слишком уж заметны.

— Это уж Господь так вылепил, — развёл он руками, широко улыбаясь.

Макар бросил на друга взгляд и тот вмиг посерьёзнел.

— Ну, — встала я, — ступайте обживаться. Потом приходите на кухню, поедим.

Парни тоже поднялись и двинулись к двери.

Утром следующего дня к нам явился Васька аккурат к завтраку. Зашёл так, будто он тут жил. Вошёл следом за Фомой Акимычем, и, буркнув что-то вроде приветствия, устроился на лавке с краю. Из-за крепкого и злого мороза снаружи у мальчишки покраснели уши и кончик носа. Из-под кривой чёлки на нас смотрели глаза человека, привыкшего ко всему и ко всем относиться с двойной настороженностью.

Мотя поставила перед ним миску пшённой каши на молоке, с жёлтым масляным глазком посередине, подле положила ломоть ржаного хлеба. Васька сперва повёл носом, затем схватил ложку и принялся за угощение, ел жадно, но при этом не как поросёнок. Я сидела напротив, пила чай и невольно за ним наблюдала. Дуняша тихонько гремела посудой, Степанида что-то выговаривала Фоме Акимычу насчёт чердака, а тот отвечал ей в своей обычной ворчливой манере. От печи тянуло теплом, дома было хорошо и спокойно.

Когда миска опустела, Васька подчистил её коркой хлеба, затем сунул её в рот, вытер губы рукавом и только тогда поднял на меня глаза.

— Ну? — спросил энергично. — Вижу ведь, что не просто так позвали.

— Верно. Дело есть, — кивнула я, стараясь не улыбаться.

Он чуть качнул головой: дескать, слушаю.

— Мне нужны смышлёные мальчишки. Не болтуны и не воришки, а такие, что умеют неприметными ходить по городу, да смотреть в оба. И чтобы ты их знал сам, а не с чьих-то слов.

Василий не торопился отвечать. Подцепил ногтем засохшую каплю каши на краю миски, растёр между пальцами.

— Сколько надобно?

— Думаю, четверых хватит. Ты пятый, будешь за главного.

— Значица, следить за кем-то будем?

— Да. И давать знать, ежели что неладно.

— За кем?

— За Громовым Ильёй Петровичем.

— С тростью и хромает? — прищурился мальчонка.

— Он самый, — хмыкнула я довольно. — Сейчас живёт в трактире через две улицы. И за нашим домом. Докладывать о подозрительных лицах дяде Антону, — кивнула на сидевшего у печи Орлова. — Всегда ходите по двое, — с нажимом добавила я.

Васька шмыгнул носом, прищурился.

— Это и без вас ясно. Ежели всё время одни и те же морды на углу торчать будут, их дворник враз заприметит. Меняться будем.

Его фраза позабавила.

— Уже знаешь, кого возьмёшь?

— Знаю. Гришку Косого… он, правда, не косой, а щурится. Петьку с Седьмой линии, глазастый, собака. Мишку-рыжего, тот языком попусту не мелет. И Федьку, сапожникова сына, с виду тихий, а шныряет ловчее крысы.

— За всех ручаешься?

— За всех, — отрезал он и тут же спросил: — А плата какая? — вот теперь напротив сидел маленький делец, знающий цену зимнему ветру и пустому брюху.

— Сорок пять копеек в неделю, — ответила я.

Он фыркнул и дёрнул плечом:

— Сорок пять — это за кошкой по двору бегать. А вы, барыня, хотите, чтоб мы по улицам мёрзли, на глаза лишний раз не лезли. Ещё и башкой за всё отвечали. Рубль.

— Рубль тебе жирно, — покачала я головой.

— А коли дворник погонит? Вдруг кто-то из господских людей приметит да по шее даст? — он смотрел уже не дерзко, а жёстко. — Это не пустяки.

С последним спорить было трудно.

— Шестьдесят, — подняла я. — И ежели весть важную принесёшь вовремя, отдельно награжу.

— А отдельно — это сколько? — вскинулся тотчас Васька.

— Поверь, не обижу.

Он поскрёб затылок, размышляя.

— Ладно-о, пускай шестьдесят.

Я достала кошелёк, отсчитала полтинник и гривенник и положила на стол.

— За первую неделю вперёд. Только не спусти всё в чайной.

— Да я ж не шальной какой, — притворно обиделся мальчишка и мигом сгреб деньги. — У меня каждая копейка знает, где ей лежать.

— Вот и славно. А теперь слушай внимательно. Сюда приходишь только сам. Никого вместо себя не шлёшь, разве уж совсем крайний случай. И не геройствовать. Мне нужны острые глаза и быстрые ноги.

Васька широко ухмыльнулся.

— А я-то думал, скажете: «дерись насмерть», коли кто к старику со спины подберётся.

— Ни в коем случае.

Мальчик поднялся, прошёл к двери, взял с лавки у стены свой коротенький тулуп, споро надел, нахлобучил шапку.

— Когда начинать?

— Сегодня же приставь глаза к Громову. А за домом начните присмотр завтра с утра.

— Добро.

— Вася, — окликнула я его.

Он обернулся, вопросительно вскинув брови.

— По двое. Всегда.

— Да понял я, — буркнул он, — не малый, — и исчез в сенях. Через мгновение хлопнула наружная дверь, следом мы услышали, как он уже во дворе что-то крикнул кому-то звонким, задорным голосом.

Мотя вернулась с охапкой дров, остановилась у стола и посмотрела на пустую плошку, где было брусничное варенье, которую Васька, оказывается, успел опростать между делом.

— Этот пострелёнок что же, всё варенье слопал?

— И что с того? — улыбнулась я.

— Гляди у меня, Сашенька, как бы твои разведчики полдома не съели, — проворчала няня, складывая дрова у печи.

Я не удержалась и рассмеялась:

— Полдома не съедят, только кашу и варенье.

— А там, смотришь, и до мясных пирогов доберутся, — поджала губы Степанида, но в голосе её не было настоящего недовольства, так, поворчала для вида.

Я же взяла со стола свою кружку с остывшим чаем, чувствуя на себе пристальные взоры охранников. И вдруг подумала, до чего странно всё обернулось: ещё недавно я с больной Дуняшей пробиралась по городу, боясь каждой тени, а теперь сама расставляю по улицам маленькую сторожевую сеть из простых мальчишек. Вот вроде бы и невеликая сила, но на один дом и одного адвоката её пока хватит.

Ратманов вышел на крыльцо в ту самую минуту, когда мы со Звонарёвым подошли к ступенькам. Посмотрел на меня и сдавленно крякнул.

— Это что же такое, Борис Елизарович? — негромко уточнил он, не сводя с меня глаз.

— Так надобно, Андрей Львович, — невозмутимо ответил Звонарёв. — Моему, к-хм, племяннику Никите лучше в таком виде быть.

Андрей Львович смерил меня ещё раз недоумевающим взором, дёрнул плечом и буркнул:

— Что ж, смотришься, как настоящий пацан. Могли бы и заранее предупредить, чтобы я вот так глаза не пучил. На усы твои особливо.

— Не пучьте, а то могут и отлететь, — не удержалась я.

Уголок его рта дрогнул в улыбке.

До набережной шли молча. Декабрьский вечер накрыл город быстро, и не так давно светло-серое небо вдруг сделалось тёмно-свинцовым. Фонари горели мутными жёлтыми кругами. Под ногами поскрипывал мелкий снег, с реки тянуло пронизывающим холодом. Ратманов шагал широко, держа руки в карманах. Звонарёв пристроился рядом со мной слева, как бы ненароком принимая на себя часть ветра.

Стройка открылась не вдруг: сперва показались тёмные сараи у берега, потом высокие штабеля досок и брёвен, затем леса, обнимавшие правый береговой устой, и лишь под конец — сам мост, недостроенный, с пролётами, уходившими в сумеречную мглу над водой. За год Горчаков успел продвинуться дальше, чем мне хотелось бы: развернул площадку, свёз материалы, поднял устой… Отцовский замысел уже читался в силуэте.

Рабочий день давно кончился. На площадке было почти пусто. У дозорной будки нас окликнули. Из-за угла шагнул пожилой караульный в овчинном тулупе. При виде Звонарёва он не удивился, видно, его предупредили. Борис Елизарович поздоровался с ним по имени, сунул в ладонь монетку, блеснувшую серебром и негромко сказал, что «господам инженерам надобно взглянуть на устой перед завтрашним днём». Сторож поворчал для порядка, ещё раз на нас покосился, и всё же посторонился.

— Только недолго, — буркнул он. — Ежели десятник нагрянет, я вас не видывал.

Мы осторожно прошли вперёд и остановились у крайнего устоя. Я шагнула ещё ближе, встала так, чтобы косой свет фонаря лёг на кладку. Присела на корточки и несколько мгновений пристально в неё всматривалась. Трещина шла не по поверхности, не мелкой сеткой усадки, какой иной раз покрывается свежая кладка, а поднималась от нижней части вверх, вдоль растворного шва, уже чуть разошедшаяся посредине.

— Борис Елизарович, — негромко позвала я.

Звонарёв подошёл, вынул перочинный нож и осторожно провёл лезвием по краю. Раствор под ножом крошился легко…

— Однако… — пробормотал он, насупившись.

— Нехорошо, да, — согласилась я. — Совсем нехорошо.

Ратманов молча опустился рядом с нами. Коснулся кладки, растёр между подушечками пальцев серую крошку и выдал без колебаний:

— Раствор дрянной.

— Да, — кивнула я. — Или цемент не тот, или извести переложили, а скорее, намешали всего разом. Посмотрите, как он ведёт себя по краю.

— Именно, — крякнул Андрей Львович, — устой ещё не принял настоящей работы, а кладка уже пошла, — и одним движением резко выпрямился.

— Будь это стенка при амбаре, можно было бы ругнуться и забыть, — покачал головой Звонарёв. — Но тут устой принимает нагрузку, держит берег и передаёт на основание всю тяжесть пролёта. Если он уже даёт такую трещину, дальше станет только хуже, — он вновь провёл ножом по кромке шва и мрачно бросил: — А мороз довершит начатое. Вода войдёт, схватится, распрёт ещё шире.

— Думаю, сверху замажут, чтобы не бросалось в глаза, — тихо выдохнула я, — затрут и побелят, а трещина останется внутри.

Мы двинулись дальше вдоль берега, погружённые в тяжёлые думы. Под ногами глухо поскрипывал временный настил. Я задержалась у штабеля металлических балок. Часть ещё лежала в заводской смазке, часть уже была очищена. На ребре ближайшей темнели пятна, и цвет металла показался мне нехорошим.

— Дайте, пожалуйста, нож, — попросила я Бориса Елизаровича. Мужчина молча вложил мне в ладонь свой нож и я с усилием соскребла небольшой заусенец с кромки. Стружка пошла не завитком, а крошевом.

— Видите?

Спутники обступили меня с двух сторон. Ратманов взял стружку с моей ладони, раздавил между пальцами.

— Хрупкая, — сделал вывод он.

— Да. Летом такой металл ещё может казаться приличным. А на морозе под ударной нагрузкой…

— Хладноломок, — закончил за меня Звонарёв.

— Таки да. Похоже на железо с лишним фосфором. Хорошая сталь так себя не ведёт.

Андрей Львович гневно раздул ноздри.

— По бумагам здесь что должно быть?

— Первый сорт железа, — ответил Звонарёв. — Для такого дела иного быть не может.

— А положили дрянь…

Некоторое время мы молчали. Внизу тихо плескалась Нева. Мимо прошёл буксир, его огонёк дрогнул и вытянулся в воде тонкой чёрно-золотой полосой.

— Имеем скверный устой и сомнительный металл, — подытожил Звонарёв.

— И то и другое на казённой стройке, — добавил Ратманов. — Будь тут одно из двух, я бы ещё сказал: недогляд, подрядчик-собака. Но когда одно к одному… Нет. Тут пахнет не просто халатностью.

— Воровством, — отозвалась я. — Горчаков не боится, он всё рассчитал. Как только мост будет завершён и деньги окончательно осядут в его кармане…

— В Европу подастся, — мрачно пробормотал Андрей Львович. — И будет жить припеваючи на украденные деньги.

Помолчали немного.

— По смете одно, в деле другое. Разницу берут деньгами. А ежели ещё и надзорщик не слеп, а в доле, всё сойдёт гладко… до первой беды.

— А первая беда, — тихо заметил Звонарёв, — случится с людьми.

Я перевела дыхание.

— Значит, нам нужны образец раствора из трещины, срезы с балки… И заключение человека, чьё имя нельзя будет отмести чиновничьим пожатием плеч… Ваше, Андрей Львович.