Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 9

Я замерла, затаив дыхание. А если адвокат мёртв? Что тогда?

Секундное замешательство и вот я толкнула дверь… створка с тихим скрипом распахнулась.

Проскользнула внутрь, замерла, прислушиваясь.

В помещении царил полумрак. Окно было завешено дырявой рогожей, сквозь прорехи пробивался серый октябрьский свет. Невольно поморщилась, потому что в нос ударил смрадный дух перегара, смешанного с прокисшей едой. Мне нестерпимо захотелось немедленно выйти обратно, насилу удержала себя на месте.

Огляделась. Взгляд зацепился за узкую кровать у стены. Поверх скомканного одеяла лежал мужчина. Я тихо, буквально на цыпочках, подошла к нему и посмотрела в измождённое морщинистое лицо. И тут же узнала старика Громова. До этого, сколько ни силилась, вспомнить его так и не смогла, сейчас же, спрятанный глубоко в памяти образ Ильи Петровича обрёл чёткость.

Громов бывал у Оболенских по делам, приходил к отцу, засиживался иной раз до позднего вечера. Саша его побаивалась в детстве: высокий, громогласный, с густыми бровями, из-под которых смотрели чёрные пронизывающие глаза, как у ворона, он даже вроде не моргал… Но однажды, лет в двенадцать, когда приехала домой на рождественские каникулы, она застала его в гостиной у комнатного деревца в кадке. Адвокат стоял к ней спиной, ссутулившись, и прикладывался к плоской округлой фляжке, явно полагая, что его никто не видит.

Саша застыла подле, с любопытством рассматривая друга отца. Илья Петрович почуял её взгляд, обернулся, и секунду они смотрели друг на друга. Потом он неторопливо спрятал фляжку во внутренний карман канареечного цвета пиджака и подмигнул ей с видом заговорщика.

— Только батюшке не говори, Александра Николаевна. Нехорошо, когда старики пьют при детях.

Александра тогда фыркнула и убежала. Но отцу ничего не сказала.

Тогда в его волосах было куда меньше седины, и скорбная складка в уголках губ и между бровей отсутствовала. Человек, лежащий передо мной, вовсе не походил на преуспевающего адвоката. Больше на бомжа с седой неопрятной бородой, длинными сальными волосами…

Но, слава богу, Громов был жив. Дышал ровно, тихо похрапывая. На полу у лежанки выстроились три пустые бутылки, четвёртая валялась на боку. Рядом стояла широкая табуретка с лежащими на ней смятой газетой, остатками сушёной рыбы и огрызком хлеба.

Облегчённо выдохнув, ещё раз осмотрелась: полка с книгами в хороших переплётах на стене, тяжёлый письменный стол у окна, кресло, обитое дорогой тканью с высокой спинкой. Но всё это тонуло в беспорядке: на столе громоздилась немытая посуда, тут и там валялись скомканные листы бумаги. В углу шкаф с косой приоткрытой дверцей, я подошла ближе и увидела висящий на крючке пиджак ярко-жёлтого цвета в мелкую клетку.

Хм-м… Если любимая вещь не валяется где-то в углу, а аккуратно убрана, значит, не всё так плохо. Человек, который так поступил, ещё держится за что-то, и, следовательно, у меня есть шанс достучаться до него.

Что ж приступим! Я засучила рукава и начала работать.

Первым делом нашла ведро, стоявшее перевёрнутым в общем ватерклозете у чёрной лестницы, набрала воды из бочонка, помыла в нём посуду, затем, вылив воду, подняла бутылки, сложила объедки в газету, скрутила и, закинув всё в ведро, выставила за дверь в коридор.

Минут через двадцать в помещении стало более-менее чисто.

Решительно сдёрнув вонючую и пыльную тряпку, дала дневному свету ворваться в комнату. Громов поморщился, что-то невнятно пробормотал, но не проснулся.

Окно в комнате Громова было двойным, некогда крашенным краской, но облупившимся до серого дерева на углах. Внутренняя рама перекосилась так, что закрывалась неплотно, в щель между створками была натолкана пожелтевшая вата, местами выбившаяся наружу. Стекло с внутренней стороны покрывали разводы от давней немытости, снаружи же к нему прилипла листва и тянулись потёки от дождя. Форточка в верхней части внутренней рамы держалась на погнутом крючке. С трудом, но я её открыла, пустив осенний воздух внутрь.

С кружкой в руке подошла к лежанке, и, помешкав мгновение, решительно выплеснула воду в лицо Илье Петровичу.

Реакция последовала незамедлительно.

— Что за⁈. — мужчина рванулся сесть, промахнулся локтём мимо края лежанки, едва не свалился, выровнялся и уставился на меня мутными чёрными глазами. Несколько секунд смотрел, явно не понимая, кто перед ним и откуда вообще этот кто-то здесь взялся.

— Доброе утро, Илья Петрович, — сказала я, не меняя голоса.

— Кто ты такой? — просипел он, тяжело моргая. — Я никого не звал.

— Не звали, я сама пришла. Дверь была не заперта, уж простите, зашла без спроса.

Он обвёл взглядом комнату, от увиденного шире распахнул глаза, кустистые седые брови медленно поползли вверх.

— Зачем убрался?

— Жить как свинья не по-христиански.

Громов тут же насупился, чёрные глаза сверкнули злобой и яростью. Сев, привалился спиной к стене, провёл ладонью по мокрому лицу, потом поднял на меня взгляд и тихо прорычал:

— Пшёл вон.

Илья Петрович пока не заметил, что я говорила о себе в женском роде.

— Непременно, — спокойно согласилась я. — Но сначала вы посмотрите на одну вещь.

Достала клеёнчатую тетрадь и положила рядом с ним на кровать. Илья Петрович глядел на неё сначала безразлично, потом нахмурился, рука будто сама потянулась к дневнику… И выражение его лица сменилось с хмурого на растерянное.

— Откуда это у вас? — выговорил он негромко, перейдя на «вы».

— Из сейфа Николая Александровича Оболенского, — ответила я, засунув руки в карманы брюк. — До своей гибели папа велел мне запомнить код…

Долгую минуту он смотрел на меня, не мигая. Я молча ждала.

— Господи милостивый, — выдохнул Громов, и голос его переломился на последнем слове. — Сашенька⁈

— Я, Илья Петрович.

Он поднялся с лежанки так порывисто, что едва не упал, но равновесие удержал, выровнялся. В чёрных глазах было такое потрясение, что я невольно сделала шаг назад.

— Но ты… сгорела, — проговорил хрипло. — В газетах писали… Третьего октября случился пожар в лечебнице Штейна на Выборгской, и среди погибших наследница Оболенских, — и ткнул пальцем на табуретку, где не так давно лежала газета, которой сейчас там не было.

— Я договорилась со Штейном, он всё обставил как несчастный случай. Вместо меня сгорело тело умершего нищего.

Илья Петрович, сильно хромая на левую ногу, дошёл до кресла и тяжело в него опустился. Потёр переносицу, затем с силой зачем-то несколько раз сжал виски указательными пальцами.

— Значит, сбежала, — пробормотал вслух. — Договорилась с доктором. Подкупила? — и проницательно на меня посмотрел.

— Да, — кивнула я, сев на табуретку.

— Молодец, — он одобрительно качнул головой. — Но Штейн сдаст тебя рано или поздно. Жаден больно и коварен.

— Сдаст, — не стала спорить я, вынула из-за пазухи конверт и протянула Громову, — но не сразу, месяц, а может, два, у меня всё же есть.

— Ну-ка, ну-ка, полюбопытствуем, — хмыкнул собеседник, взял протянутый конверт, вынул письмо и вчитался в текст. С каждой строчкой уголки губ Громова поднимались всё выше, и в итоге он, хлопнув себя по колену с зажатым листком в руке, тихо рассмеялся, но веселье оборвалось так же внезапно, как началось — Илья Петрович застонал от боли, поморщился и хрипло попросил:

— Дай воды, Сашенька, а лучше бы что-то, чтобы опохмелиться…

— Рассольчику бы вам, Илья Петрович.

— Да где ж его взять, Саша?

— Давайте я схожу, раздобуду… Приду и поговорим о том, что меня беспокоит. Мне помощь ваша нужна, жизненно необходима.

Громов, опираясь на подлокотники, поднялся с кресла, медленно прошёл к окну и встал, глядя на улицу. Спина у него была сутулая, плечи опущены, и весь он был похож на человека, которого долго и методично гнули к земле, пока не согнули.

— Ты пришла невовремя, — наконец глухо произнёс он, не оборачиваясь. — И не к тому человеку. Я стар, сломлен, и люблю выпить, давно люблю, если уж быть до конца честным, только сейчас хуже обычного всё, — выговорил он без тени стыда, просто констатируя. — Что я могу сделать против Горчакова? У него связи, деньги. У него люди в присутственных местах. А у меня нет ничего, ни репутации, ни сил. Как и желания.

— У вас есть знания, — возразила я.

— Знания, — эхом горько повторил он. — Знания без инструментов бесполезны.

— Инструменты есть у меня. То, что оставил батюшка, должно хватить в качестве доказательств злых намерений князя. Отец выстроил всё в чёткую систему, с расписками управляющего, письмами старосты, он свёл цифры по всем статьям за полтора года.

Громов медленно обернулся. Смотрел на меня долго, изучающее.

— Зачем мне это, — в голосе его было столько тёмного отчаяния, что у меня невольно сжалось сердце. — Алёши нет, потому что я взялся снова отстаивать правое дело. Сидел бы тихо, не лез никуда, и сын был бы жив. Что мне с того, что Горчаков окажется за решёткой? Сына это не вернёт.

— Нет, — согласилась я. — Не вернёт.

— Кабы не страх Божьего суда, — продолжил говорить Громов, глядя куда-то поверх моего плеча, — я бы давно ушёл за ним…

В комнате стало тихо, даже уличный шум за окном будто отдалился. Я смотрела на его сутулую фигуру и думала о том, что этот человек действительно стоит на самом краю не потому, что слаб духом, а потому что у него не осталось никого, ради кого стоит держаться. И что если мой следующий шаг окажется неверным, то эта беседа будет первой и последней.

— Илья Петрович, — начала я тихо, но твёрдо, — у вас есть ещё один сын. И он жив.

— Я не нужен ему. Пётр отвернулся от меня, потому что я предал его мать, когда мне принесли моего внебрачного сына, и вручили его моей жене. Надя позора не снесла и оставила меня, забрав Петю с собой. Старший сын не желает меня видеть, — прошептал Громов. — Я был плохим отцом. Много работал, мало бывал дома. Пил и гулял… Думал, что деньги и имя решают всё. Когда случился пожар и погиб Лёшка… Его кровь на моих руках… — крупная слеза скатилась по морщинистой щеке и затерялась в седой бороде.

— Вы правы, — жёстко сказала я.

Громов резко вскинулся, в глазах вспыхнул гнев.

— Если вы не отомстите за сына, то не получите успокоения. Алексей любил вас. Сейчас, я уверена в этом, он, глядя на вас с небес и видя то, что с вами происходит, сильно опечален, — продолжила с нажимом, не дав ему вставить и слова. — Вы должны были ещё год назад, когда Горчаков сжёг ваш дом, взять себя в руки и сделать дело, чтобы виновные понесли заслуженное наказание, по закону. Вы адвокат, Илья Петрович. Присяжный поверенный с двадцатилетним опытом. Вы знаете, как работает закон, знаете, где у этой схемы слабые места, к кому идти и что говорить. И вы не воспользовались этой силой, решив спрятаться от всего мира, чтобы пожалеть себя…

Громов, широко распахнув глаза, молчал. Смотрел на меня с выражением человека, которому только что дали хлёсткую пощёчину.

— Вам должно быть стыдно, — эти слова дались мне нелегко. — Стыдно за то, что вы сидите здесь и ждёте смерти.

Я встала, подошла к столу и хлопнула по нему ладонью:

— Пойдёмте отсюда, Илья Петрович. Здесь нечем дышать и думать здесь невозможно. Поедим где-нибудь по-человечески.

Чёрные глаза адвоката изучали меня долго, внимательно, остановились на моих усах.

— Не отстанешь ведь…

— Нет.

— Саша, а тебе точно двадцать лет?

— Да.

— Николай воспитал необычную дочь.

— Николай воспитал дочь, которая намерена вернуть своё, — отрезала я. — Я сделаю всё, чтобы Горчаков заплатил за свои преступления по полной. Он убил моих родителей, погубил вашего сына, отнял у нас дома. И я, и вы, Илья Петрович, нищие, живущие в комнатках и влачащие жалкое существование. Вероятно, вас подобное положение вещей устраивает, но претит мне. Но! — я сделала паузу, чтобы последующие мои слова до него точно дошли, — в память о своём сыне и своём друге, моём отце, помогите мне. А дальше живите так, как сочтёте нужным.

Громов пожевал губами, зачем-то подёргал себя за бороду и, отлепившись от стола, тяжело зашагал к шкафу, распахнул дверцу, снял с крючка свой канареечный пиджак.

— Я знал, кто это сделал, — глухо заговорил адвокат, стоя ко мне спиной. — С первого же дня знал, кто подстроил несчастный случай твоим родителям. Я собирался сразу после похорон пойти с теми бумагами, что у меня были на руках к прокурору окружного суда, но случился пожар, а дальше ты знаешь… Всё потеряло смысл.

— Четыре месяца я провела в лечебнице Штейна, — тихо отозвалась я, чувствуя, как что-то во мне сжалось на этих словах от испытанных когда-то Сашей ужасов. — Через день ледяная ванна, покуда губы не посинеют. Верёвки на запястьях по ночам. Микстуры, от которых мутнеет голова и плывут мысли. Четыре месяца, Илья Петрович, меня истязали, стремясь сломить, превратить в ничего не соображающий овощ. И они почти добились намеченной цели. Моё сердце остановилось.

Громов шокировано вскинул голову.

— Но, видно, кто-то сверху решил дать мне второй шанс, и оно забилось вновь. Я, побывав секунду где-то там, между небом и землёй, вернулась совсем другим человеком. С ясным умом и чётким планом.

Добавила тише:

— И никто, ни один из друзей папы не пришёл мне на помощь. Я вытащила себя сама.

— Прости, Сашенька, — мужчина подошёл ко мне, неуклюже положил широкую ладонь мне на плечо, осторожно сжал. — Пойдём. Я посижу у дома на лавочке, проветрю мозги, а ты сбегай в трактир, возьми поесть. Я сам туда не доковыляю, уж точно не в таком состоянии…

Громов вышел на улицу первым, опираясь на косяк двери. Я придержала его за локоть на лестнице — ступени были крутые, перила шатались. Во дворе он остановился, поднял лицо к небу и закрыл глаза. Сырой и холодный октябрьский воздух пах палой листвой и дымом из труб, адвокат несколько раз глубоко вдохнул, после чего прошёл вперёд и сел на грубосколоченную лавку, стоявшую слева от крыльца.

— Я скоро, — сказала ему.

— Трактир в конце улицы, — буркнул он, садясь. Снова закрыл глаз и прижался спиной к шершавой стене.

Дворник Никифор, выглянувший из-за угла с метлой в руках, покосился на него с сочувствием и тут же исчез из поля зрения.

Я надвинула картуз пониже и покинула двор.

Трактир нашёлся быстро: двухэтажный деревянный дом с засаленной вывеской «Трактиръ Фомина», из распахнутой двери тянуло щами, жареным луком, мясом и табачным дымом. В зале было шумно, свободных мест почти не было, все столики занимали мастеровые; в дальнем углу дремал мужик в тулупе, уронив голову на руки.

Половой, юркий парень с полотенцем через плечо, подскочил ко мне с улыбкой на губах:

— Чего изволите?

— На вынос, — просипела я, стараясь держать голос пониже. — Щей горшок, пирог с мясом и второй с капустой. И рассолу кувшин, огуречного, если есть.

— Есть, как не быть, — кивнул он и умчался на кухню.

Я встала у стойки в ожидании. Некоторые мужики с любопытством покосились на меня, но вскоре вернулись к своим тарелкам и разговорам. За окном по улице прогромыхала телега. Из кухни донёсся звон посуды и чей-то сиплый смех.

Минут через десять половой вернулся с корзиной, в которой лежал мой заказ: горшок, два пирога, завёрнутые в бумагу, глиняный кувшинчик, закрытый деревянной пробкой.

— За корзину и посуду залог пятнадцать копеек, если вернёте, отдам вам эти деньги.

— Верну.

— Тогда с вас тридцать копеек.

Я отсчитала монеты, подхватила увесистую корзину и вышла на улицу. От пирогов пахло так, что желудок немедленно отозвался недовольным урчанием — с утра во рту не было ни крошки.

Громов сидел там же, где я его оставила.

— Вставайте, Илья Петрович, — окликнула я его. — Пойдёмте пообедаем.

Он поднялся без возражений, и мы снова шагнули на скрипучую лестницу. В комнате я расставила всё принесённое, нарезала пироги на порции, налила рассол в кружку и водрузила перед Громовым.

Он взял кружку обеими руками, сделал несколько больших глотков.

— Хор-рошо, — выдохнул с нескрываемым облегчением.

— А теперь ешьте, — пододвинула к нему миску с уже налитыми щами.

Илья Петрович взял пирог, откусил, тщательно прожевал, принялся за щи.

Форточка пропускала холодный осенний воздух, который смешивался с ароматами щей и пирогов, и это было несравнимо лучше того, чем пахло здесь всего каких-то пару часов назад.

Когда Громов, сыто отдуваясь, отодвинул от себя пустую тарелку, настало время большого разговора:

— Илья Петрович, будьте добры, просветите меня по следующим вопросам: какого авторитетного психиатра вы посоветуете, чтобы снять с меня диагноз, поставленный Штейном? Как быстро Горчаков может захватить моё наследство, если есть дядя Михаил? Так же у меня в планах открыть чертёжную контору, чтобы принимать заказы. Что мне для этого нужно, и кто имеет право подписывать готовые чертежи?