Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 3

Ночью спала плохо, не только из-за задувавшего в щели окна холодного ветра, но и из-за странного бубнежа справа и пугающего шарканья над головой перемежавшегося хриплыми вскрикиваниями. Мои соседи медленно, но верно, сводили меня с ума.

Под утро забылась тяжёлым, вязким сном. И снилось мне…

Фёкла пришла поздно вечером, когда уже зажгли свечи. Постучала тихо, Саша окликнула, и она вошла.

Выглядела девушка плохо. Осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами и платок повязан низко, почти до бровей. Встала у порога, смяв в руках передник, и молчала.

«Фёкла, что случилось?»

Служанка, чуть помедлив, начала сбивчиво, глядя в пол, рассказывать. Андрей Алексеевич, ещё летом, говорил, что любит её, что всё будет хорошо, и он поговорит с батюшкой… Саша слушала, и с каждым сказанным Фёклой словом у неё всё сильнее холодело внутри.

«Ты говорила с ним?»

«Говорила, барышня… Он сказал, что я сама виновата».

Саша встала, подошла, взяла её руки в свои и крепко сжала.

«Я помогу. Слышишь? Непременно что-нибудь придумаю».

Фёкла не ответила и, всхлипнув, прошептала:

— Батюшке не вынести такого позора… Простите меня, барышня.

Утром её нашли бездыханной в каморке за бельевой комнатой.

Саша стояла в дверях и, едва сдерживая отчаянный крик, смотрела на свою дорогую Фёклу, решившую уйти вот так, побоявшись осуждения общества и не желая подобного ещё нерождённому ребёнку.

Картинка резко сменилась: вот Александра идёт по коридору парголовского дома к бильярдной, где любил засиживаться двоюродный брат в свои редкие визиты.

— Сашенька, какими судьбами? — обернулся красавец блондин с прозрачными голубыми глазами.

Девушка замялась, она всегда чувствовала себя неуютно рядом с Андреем.

— М-мне нужно с тобой поговорить, — она судорожно сцепила пальцы, набираясь смелости. — О Фёкле.

Он помолчал секунду, потом холодно улыбнулся:

— И что же она?

— Ты знаешь что, — голос девушки срывался, она едва удерживала рвущиеся наружу рыдания, — Фёкла покончила с-с собой из-за тебя. Ты бросил её, хотя обещал…

— Господи, Саша, — молодой человек поставил кий и развернулся к ней полностью, — ты серьёзно пришла ко мне с этой ерундой?

— Она умерла… Андрей…

— Что ж, значит, туда ей и дорога. Такой девке, раздвигающей ноги от одного ласкового взгляда, там самое место.

У Саши потемнело в глазах.

— Да как же ж… Я… я… пойду к графу Бобринскому! Напишу в газеты… — девушка невольно сделала шаг назад, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Она была прислугой, — перебил Андрей жёстко, — забывшей своё место. И ты, кузина, тоже, кажется, забываешь своё, раз явилась сюда с подобными речами.

Мужчина резко шагнул к ней, и Огонёк, дремавший у неё на плече, беспокойно переступил лапками, встопорщил перья.

Саша не успела среагировать, как Андрей протянул руку и молниеносно сдёрнул птицу с её плеча. Огонёк пискнул, забился, а через секунду обмяк.

Андрей разжал пальцы и тельце попугая упало на пол, ему под ноги.

— Глупая птица, — фыркнул он пренебрежительно. — Много шумела.

Саша стояла не двигаясь. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли чёрные круги… Стало трудно дышать. Огонька ей подарил папа…

— Поняла, кузина? — тем временем зло скалился Андрей. — Никуда ты не пойдёшь, иначе тебя ждёт такой же печальный конец, как и твою птичку.

Александра закричала, так, что услышали все в доме, а после её поглотила тьма…

Я резко проснулась и села. Сердце билось где-то в горле, в голове шумело, по щекам катились крупные горячие слёзы.

Бедная девочка…

И этого Андрея воспитал Горчаков. Вот чему он научил сына.

Тот срыв и подсказал дядюшке решение, он ухватился за свой шанс и упёк воспитанницу в лечебницу Штейна.

Гибель родителей, увольнение Моти, затем смерть Фёклы и убийство Огонька, много, очень много свалилось на хрупкие плечи Александры.

Успокоившись немного, я откинулась на тощий матрас, посмотрела в окно, где занимался рассвет, а перед глазами стояла полная картина предательства дяди и его отпрыска.

Агафья явилась с кувшином воды и завтраком как обычно с первыми лучами тусклого солнца.

— Передайте Карлу Ивановичу, что я хочу срочно побеседовать с ним, касательно моего состояния.

Женщина вперила в меня тяжёлый взгляд тёмных глаз.

— Нешто барышня не может подождать до обхода?

— Разумеется, могу, — кивнула я кротко. — Но у меня есть важные новости, оставленные моим дядей, Алексеем Дмитриевичем. Их нужно как можно быстрее передать Карлу Ивановичу.

Служанка помолчала, прикидывая что-то своим небогатым умом, потом молча кивнула и ушла. Я взяла ложку, зачерпнула жидкой каши, поморщилась, но всё равно отправила в рот. И съела всё, как бы противно мне ни было.

Штейн явился минут через десять, вошёл степенно, прикрыл за собой дверь и остановился на пороге. Пенсне на месте, сюртук без единой морщинки. Блеск цепочки отвлекал внимание.

— Александра Николаевна, — произнёс он мягким баритоном. — Агафья сообщила, что вы срочно желали меня видеть.

— Желала, — подтвердила я, указала на стул у стола, сама же перебралась на кровать. — Присядьте, пожалуйста, Карл Иванович.

Мужчина удивлённо вскинул брови, но всё же сел.

— Слушаю вас, — сказал он, сложив руки на коленях и устремив на меня свой профессионально-участливый взгляд.

Я выдержала паузу и заговорила:

— Карл Иванович, я хочу задать вам несколько вопросов. Прошу ответить честно, это в ваших интересах не меньше, чем в моих.

Он чуть подался вперёд, нахмурившись.

— Охотно, — произнёс нейтрально.

— Вы практикуете давно?

— Двадцать два года.

— Частная практика всё это время?

— Последние двенадцать лет.

— Значит, вы человек опытный и прекрасно понимаете, чем рискуете, держа пациентку по заказу опекуна, — я не повышала голос, говорила обманчиво мягко. — Особенно, если пациентка выздоровела. Либо же изначально была здорова, но её подставили…

В комнате повисла физически ощутимая тишина. Штейн смотрел на меня поверх пенсне, и в его внимательных карих глазах что-то переменилось.

— Продолжайте, — попросил он негромко.

Хех, я не ошиблась в своих расчётах.

— Мой опекун, князь Горчаков, держит меня здесь по сугубо практическим соображениям, — продолжила я, тщательно подбирая слова. — Пока я нахожусь под его опекой и пока мой диагноз действует, он распоряжается всем моим имуществом по своему усмотрению. Через год мне исполнится двадцать один, попечительство прекратится по закону. Если к тому времени я выздоровею, вся его схема рухнет.

Снова помолчали, врач не шевелился, сверля меня тяжёлым задумчивым взглядом.

— Вчера дядюшка объявил, что через неделю он намерен перевести меня… — я снова выдержала короткую паузу и выстрелила: — В лечебницу Святого Николая Чудотворца. Соответственно, денежные вливания в вашу клинику прекратятся, а меня убьют в богом забытом месте. Вы наверняка не хотите первого, а я точно не желаю второго.

Штейн снял пенсне. Протёр стёкла платком, обдумывая услышанное.

— Александра Николаевна, — сказал он наконец, водрузив пенсне на место, — вы рассуждаете неожиданно связно для человека с вашим диагнозом.

— Будем считать, что у меня сейчас период просветления. И оно таковым останется навсегда.

Уголки его рта дрогнули в улыбке.

— Что вы хотите?

— Свободу, — ответила я просто.

— И что же я получу взамен?

— Деньги. Достаточно, чтобы вы не пожалели о своём решении.

За окном скрипнула телега, ругнулся возчик.

— Сколько?

— У меня есть восемьсот рублей…

Восемьсот — это сумма, которую разумный человек мог бы иметь в виде личных сбережений. Не подозрительно много, но и не оскорбительно мало. Назови я сумму меньше, например, пятьсот, Штейн бы и слушать не стал, ведь это куда меньше годового жалования приличного чиновника.

— Тысячу, на меньшее я не согласен, — быстро перебил он меня, я же про себя довольно усмехнулась.

— Мне нужно подумать, где раздобыть недостающую сумму, — нахмурилась я.

— У вас время до вечера, загляну к вам после ужина, — кивнул доктор и встал. — Интересно, — задержался он у двери, — вас будто подменили, Александра Николаевна.

— Я просто хочу жить, Карл Иванович, — я смело встретила его полный подозрения взгляд.

— Действительно, уважительная причина, — вздохнул он и, слегка склонив голову, покинул мою камеру.

Один, два, три… я потёрла ладонями напряжённые плечи и позволила себе облегчённо выдохнуть. Вроде всё прошло неплохо. Штейн выслушал меня, озвучил сумму. Это ли не победа?

День тянулся, как смола. Я то лежала на кровати и думала, то ходила из угла в угол, закинув руки за спину и продолжала думать.

Глаша принесла ужин около семи вечера, жидкий суп и чёрный хлеб, но на этот раз ещё и кусочек солёной рыбы, завёрнутый в тряпицу. Судя по смущённому виду девочки, это было что-то вроде личной инициативы.

— Спасибо, Глаша, — улыбнулась я мягко.

Она залилась краской до ушей.

— Это Марфа Семёновна велели, — пробормотала она себе под нос и немедленно принялась протирать и без того чистый стол.

Я ела, наблюдая за ней краем глаза. Глаша была из тех людей, которые не умеют сидеть без дела, руки сами находят работу: поправила скатёрку на тумбочке, переставила кружку, подняла с пола что-то невидимое, — всё это вполголоса бормоча что-то себе под нос, едва слышно.

— Как Дуняша? — спросила я.

— Жар спал немного, — отозвалась Глаша оживлённо, обрадовавшись поводу заговорить. — Марфа Семёновна отпаивает её липовым чаем. Карл Иванович пока не знают…

— Хорошо, — сказала я.

— Вы, барышня, правда думаете, что Дуняша поправится? — девочка наконец остановилась и посмотрела на меня с той прямолинейной серьёзностью, которая бывает только в юности.

— Если не гнать её в холодный коридор и дать отлежаться, вполне.

Глаша кивнула с видом человека, принявшего важное решение.

— Я скажу Марфе Семёновне.

Она собрала посуду, потопталась у двери. Я встала, взяла дядюшкин подарок и положила на поднос Глаши:

— Попейте чай с Марфой Семёновной.

— Ох, барышня, не можно…

— Можно, бери, — твёрдо посмотрела я на неё. Девчонка благодарно кивнула и вышла за дверь.

Штейн пришёл через полчаса после ужина.

— Александра Николаевна, — произнёс он без предисловий, — что решили?

— Тысячу рублей вам принесут через три дня после моего побега. — ответила я. — А точнее после моей кончины. Например, случился пожар в этой комнате, и тело станет неопознаваемым.

Он резко вскинул голову, явно не ожидая услышать подобное.

— Если я соглашусь, — произнёс медленно, — и вы меня обманете…

— Если я вас обману, — перебила спокойно, — донесёте Горчакову, что я сбежала, и он начнёт на меня охоту, и тогда мне не жить.

Доктор смотрел на меня несколько долгих секунд.

— Вы всё продумали, Александра Николаевна, не так ли? — с толикой восхищения произнёс он наконец.

— А как же, Карл Иванович, на том и стоим.

— Хорошо, — решился Штейн.

— Дуняшу я заберу с собой, — добавила я.

— Ту, больную служанку? — удивился он. — Зачем она вам? Я хотел завтра выставить её за порог.

— Жаль мне девчонку, — ответила, слегка покривив душой. И тут я преследовала свои цели: Евдокия может стать благодарной помощницей, за спасение жизни она будет мне верна. Во всяком случае, я очень на это надеялась.

— Что же, как хотите, — равнодушно пожал плечами собеседник. — Пусть тогда пока отлёживается. Как всё будет готово, я вам сообщу. Труп бродяги надо ещё достать, а это непросто. И не быстро.

Дверь закрылась, лязгнул засов.

Штейн пришёл за мной далеко за полночь через четыре дня.

Доктор заблаговременно передал мне чужое платье мышиного цвета, знавшую лучшие времена шаль, истоптанные ботинки и… пятьдесят копеек.

В коридоре ждала Дуняша, едва державшаяся на ногах.

— Идти сможешь? — тихо спросила я.

— Смогу, барышня, — прошептала она и вцепилась в мою руку.

Штейн провёл нас через хозяйственный двор, мимо дровяного сарая и помойной ямы, от которой отвратительно несло кислятиной и гнилью, к низкой калитке в дальнем углу ограды. Щёлкнул замок и Карл Иванович придержал калитку, чтобы мы вышли.

Он не сказал ни слова, лишь многозначительно на меня посмотрел, после чего тихо запер за нами дверь.

Ночь выдалась промозглой. Ветер налетал с Невы порывами, швырял в лицо мелкую колючую морось, трепал подол платья. Над крышами, в разрывах низких туч, изредка проглядывала бледная, с мутным ореолом, похожая на фонарь сквозь запотевшее стекло, луна. Потом тучи смыкались снова, и город погружался в густую тьму. Улица была пустой. Где-то за углом процокали копыта и проскрипели колёса экипажа. Фонари горели через один. Тени от столбов и арок ложились длинными полосами поперёк тротуара, и в каждой тени мне чудилось движение.

Я взяла Дуняшу крепче под руку и повела её вдоль стены.

Идти было тяжело. Булыжник под ногами блестел от дождя, местами проваливался в выбоины, полные холодной жижи. Моя спутница спотыкалась, хваталась за меня, и я чувствовала сквозь ткань жар её кожи. Она молчала, только дышала часто и неровно.

— Потерпи, — шепнула я.

Мотя жила на Васильевском и мне предстояло пересечь почти весь город, чтобы до неё добраться.

По набережной тянулся горький запах угольного дыма. Нам навстречу начали попадаться редкие прохожие, такие же закутанные по самую маковку, молчаливые и куда-то спешащие. На Невском было светлее, здесь фонари горели плотнее, и в их жёлтом свете поблёскивали витрины закрытых магазинов, мокрые афишные тумбы с размокшими клочьями бумаги.

Пролётка стояла у тротуара, лошадь мотала головой и фыркала, выпуская пар. Кучер дремал на козлах, нахохлившись под дождём, как старый ворон.

Дуняша покачнулась.

— Барышня, — пробормотала она, — простите, кажется, я…

Я перехватила её прежде, чем она осела на тротуар. Прислонила к стене, потрогала лоб. Горячий.

— Стой здесь, я мигом.

Она кивнула и обессиленно прикрыла веки.

Я подошла к пролётке и ласково погладила лошадь по холке. Кучер встрепенулся, заморгал.

— Куда везти, барыня?

— Васильевский остров, — ответила я. — Шестая линия.

Он быстро и цепко оглядел меня с козел и, прищурившись, назвал цену:

— Сорок копеек.

Я не стала торговаться, достала монеты и показала их мужику.

— У меня больная, вон там, у стены. Довези без тряски.

Кучер покосился в сторону Дуняши, потом молча слез с козел и помог мне довести её до транспорта. Служанка почти не соображала: шла, куда вели. Мы устроили её на сиденье, я прижала её к себе, кучер молча бросил нам на колени тяжёлую рогожу, пропахшую конским потом и сырой соломой, залез обратно и понукнул лошадь.

Пролётка, скрипнув, тронулась с места.

Я откинулась назад и позволила себе закрыть глаза на несколько секунд. Стук колёс по булыжнику отдавался в висках. Дуняша обмякла рядом. Ветер бил в лицо, донося до нас запахи реки.

Город проносился мимо тёмными громадами домов, редкими огнями в окнах, мокрыми отражениями фонарей в лужах и наполнял меня… тихой радостью.

Вырвалась. У меня получилось!

Надо бы решить, что делать дальше, но мысли против воли скользили куда-то не туда и я просто расслабилась, отпустив ненадолго ситуацию. Будет новый день, вот тогда и стану решать проблемы.

Пролётка катила по Невскому, потом свернула к мосту, и я почувствовала, как холод с реки ударил в лицо с удвоенной силой. Река в темноте угадывалась внизу по вспыхивающим и гаснущим бликам на водной глади.

Дуняша задышала глубже, я придерживала её, стараясь, чтобы её не трясло на поворотах, и думала о том, чем сможет помочь ей Мотя? Если верить воспоминаниям, бывшая няня неплохо разбиралась в лекарственных растениях, и она вполне могла сварить какую-нибудь целебную настойку…

Покатили по Васильевскому мимо приземистых домов и тёмных подворотен. Кучер придержал лошадь, обернулся.

— Прибыли, барыня, шестая линия. Дом какой?

— Здесь, — ткнула я наугад и добавила: — Помогите мне.

Он недовольно крякнул, сплюнул, но слез и подошёл к нам. Вместе мы вытащили Дуняшу из экипажа. Девушка сделала несколько шагов и повисла на моей руке. Кучер поглядел на неё с жалостью и сомнением, потом на меня и, пожелав доброй ночи, спешно уехал.

Я огляделась.

Выбрала ближайший к нам дом и шагнула к воротам. Кто-нибудь ведь должен знать Степаниду, раз она тут живёт?

Постучала сначала не сильно, подождала немного, никто не отреагировал. Резко выдохнув, забарабанила сильнее. И вот до меня донеслись приближающиеся шаркающие шаги.

— Кто там ещё на ночь глядя? — каркнули мужским полным недовольства голосом.

— Мне нужна Матрёна Ильинична, или кума её, Степанида, вы знаете, где они живут? — громко спросила я.

— И кто ж вы им будете, голубушка?

— Воспитанница я Матрёны Ильиничны, Александра.

— Обожди-ка…

Мужчина так же шаркающее удалился, но тишина не продлилась долго, вскоре я услышала другие шаги, легче и быстрее. А через мгновение дверь распахнулась.

Мотя стояла на пороге со свечой в руке. Постаревшая, с глубокими морщинами у глаз, между бровей и в уголках рта, в накинутом на плечи платке. Она смотрела на меня долгую секунду, потом у неё задрожали губы.

— Сашенька… — выдохнула едва слышно. — Господи милостивый…

— Мотя, — сказала я и почувствовала, как вдруг перехватило горло. — Боже, как же я рада тебя видеть! — и не скажу, что это были остаточные эмоции Саши, изрядная доля принадлежала мне. Я, правда, искренне обрадовалась, увидев знакомое и дружелюбное лицо в этом неприветливом новом мире.