Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 21

Пролётка остановилась на Шпалерной, не доезжая угла с Литейным.

Ратманов ждал у низкой двери в торцовой стене. Дверь была серая, окованная железом, с облупившейся на косяке краской, у порога чернела наледь, истоптанная сапогами. Рядом с Андреем Львовичем стоял незнакомый мне человек лет пятидесяти восьми, может, старше, в форменном пальто с потёртыми пуговицами и в шапке, надвинутой низко на глаза. Лицо у него было такое, что, встретив через час на улице, и не вспомнишь.

— Казаринов Степан Павлович, — представил его Ратманов. — Служит в канцелярии суда третий десяток лет. Добрый знакомый, — моего имени называть не стал.

Казаринов скользнул по мне нечитаемым взглядом: по тулупу и картузу, задержался на усах.

— Идите за мной, проведу так, что никто не узнает, — проговорил он без всяких вступлений. — У главного входа уже стоят. Двое у колонн, третий в вестибюле.

Макар придержал дверь, я вошла сразу за Казариновым, следом шагнул Ратманов, последним мой телохранитель. Внутри пахло сыростью, смесью плесени и извести. Узкий коридор с низким давящим потолком уходил во тьму, в конце которой виднелся слабый свет. Слева тянулись стеллажи с папками и свёртками, перевязанными бечёвкой. Тысячи чужих имён и бед, давно сведённых к бумаге и подшитых в дело. Степан Павлович шёл быстро, не оглядываясь. Подошли к неприметной двери, провожатый отпер её ключом. Дальше наш путь лежал по лестнице. На втором этаже стало намного светлее. Широкий коридор, высокие окна, натёртый до блеска тёмный паркет. Навстречу дважды попались чиновники с папками. Они глянули на нас мельком и прошли мимо, не сказав ни слова.

Казаринов остановился у двери с цифрой «4».

— Это комната для свидетелей и поверенных, смежная с залом. У вас ещё есть время, чтобы подготовиться, — и ушёл, не прощаясь.

Я дёрнула ручку вниз и дверь с тихим скрипом отворилась. Ратманов и Еникеев остались снаружи, я же прошла в небольшую комнату, скромно обставленную: стол, несколько стульев, вешалка, узкое зеркало в тёмной раме.

Более не медля, вынула из сумки платье, встряхнула пару раз, повесила на спинку стула и принялась споро переодеваться: сбросила тулуп и картуз, отклеила усы, вынула шпильки из волос, переплела косу. Сняла рубашку, под который на мне красовался жилет из двойного холста с нашитыми изнутри тонкими железными пластинами.

Мой особый заказ, сделанный за два дня до отъезда в Гатчину. Тяжёлый. Жёсткий. Натиравший подмышками и давивший на рёбра так, что хотелось сорвать его к чёрту и забыть как страшный сон.

Звонарёв со смешком рассказал, как его встретил мастер: тот сперва долго разглядывал рисунок, потом заказчика. И с каждой секундой на его лице всё явственнее читалось желание покрутить пальцем у виска. Но стоило Борису Елизаровичу вынуть серебряную монету, как недоумение мигом уступило место деловитости и он, улыбнувшись, уточнил, какой толщины нужен лист?

Пластины прикрывали грудь, живот и поясницу. Спасёт от смертельного удара ножом, но навряд ли убережёт от пули, впрочем, проверять, как оно будет на практике ни с тем, ни с другим, я не хотела.

Натягивала платье долго, едва слышно чертыхаясь от злобы. Наряд был пошит из тёмно-синего плотного сукна с длинными рукавами, воротник покрывала затейливая вышивка белой нитью. Лаконично и строго. Я застегнула манжеты и подошла к зеркалу.

Оттуда на меня смотрела Александра Оболенская.

Я не сразу её узнала и не потому, что лицо изменилось. Нет. Те же черты, тот же округлый подбородок. Но последние месяцы я, глядя в зеркало, видела в отражении, то Елену Лебедеву, то мальчишку в тулупе.

Поправила ворот. Положила ладонь на живот и почувствовала под пальцами жёсткость пластин.

Вдох-выдох. У меня всё получится. Правда на моей стороне. Но что-то эти слова вовсе не успокоили, я чувствовала, как дрожат пальцы и немного крутит живот — так было всегда, когда впереди ждало что-то очень важное. Когда на кону было слишком много.

Вынула из сумки бумаги и вышла в коридор. Макар провёл меня к основным дверям, Ратманова уже не было, скорее всего, ушёл в зал заседаний.

Двое судебных приставов распахнули тяжёлые створки и посторонились, пропуская меня вперёд.

Зал был полон до тесноты…

Высокие окна по левой стороне, скамьи для публики, столы, барьер, писец у отдельного столика, кашель, приглушённые шепотки. Я, переступив порог, будто нырнула в кисель, настолько воздух тут был спёрт и тяжёл.

Сердце замедлило свой бег, народ начал оборачиваться, разговоры становились всё тише и в итоге совсем прекратились.

Шаг, ещё шаг… Я шла по центральному проходу и чувствовала на себе десятки любопытных глаз.

Вот молодой писарь у стены вытянул шею и выпучил на меня глаза так откровенно, что сосед ткнул его локтем в бок. Пожилая дама в чепце подняла лорнет и уставилась на меня с жадным злобным интересом. Какой-то мужик в тёплом сюртуке негодующе покачал головой, мол, самозванка, не побоялась выйти к честным людям.

Взоры были разные от жалости до ненависти, хотя я ничего ни хорошего, ни плохого никому из них не сделала. Но уже успели оценить, взвесить и осудить. Человеческая природа, что сейчас, что в будущем оставалась неизменной.

Горчаков сидел справа, за отдельным столом. Рядом с ним устроился его адвокат, человек в дорогом сюртуке, с тщательно уложенными бакенбардами, зализанными волосами и высокомерным выражением на физиономии. Андрей занял место в первом ряду, прямо за барьером. И он тоже смотрел на меня. И чем ближе я к нему подходила, тем плотнее он сжимал свои и без того тонкие губы, в итоге превратив рот в змеиную щель.

Непонимание, потом узнавание, затем безграничная ненависть — вот что проступило на благородном лице кузена.

Горчаков-старший тоже оглянулся, и лицо его превратилось в восковую маску, лишь резче обозначились желваки, да глаза опасно сощурились.

Я же шла, не ускоряя шага, расправив плечи, приподняв подбородок.

Громов сидел за столом истца. При моём приближении он поднялся, опираясь на трость, галантно помог мне сесть.

Устроившись, разложила перед собой бумаги: копии заключений психиатров, заметки из томов, прочитанных в Гатчине.

— Как ты? — спросил Илья Петрович, не глядя на меня и перебирая свои листы.

— Хорошо.

— Врёшь, — усмехнулся в бороду.

— Есть немного.

Он кивнул и добавил:

— Волноваться — это нормально.

Тем временем шум в зале набирал обороты. Горчаков склонился к своему адвокату, коротко ему что-то шепнул. Андрей по-прежнему смотрел на меня. Я чувствовала этот его змеиный взгляд физически, как если бы мне в спину упёрли остриё кинжала.

— Илья Петрович, — позвала я, чтобы отвлечься, — я читала про пошлины, но не всё поняла, уж больно формулировки витиеватые…

Он отложил перо и посмотрел на меня.

— Сейчас это не главное, Сашенька. Нынешнее дело — не имущественный иск, а охранительное производство. Гербовая бумага, судебные издержки — всё, что надобно, уже внесено. Суммы посильные, за то не переживай. Настоящая денежная тяжесть начнётся потом, коли дойдём до Покровского. Там цена иска будет уже иная.

— Коли дойдём… — откликнулась я, потерев висок, вдруг запульсировавший тупой болью.

— Должны, Саша, — вздохнул собеседник.

Макар непонятно как уселся прямо за нами. Телохранитель выглядел максимально расслабленным, он даже перекинулся парой слов с соседом. Макар вёл себя как заправский зевака, но я отчётливо ощущала, что он видит вообще всё и следит за каждым, от его острых глаз не скрылась ни одна мелочь. Откуда Громов откопал этих охранников? Подозреваю, и Еникеев, и Орлов — крутые спецы.

Горчаков-младший, наконец, отвёл от меня взгляд и я позволила себе чуть расслабиться.

Тут дверь в глубине зала открылась.

Вошёл секретарь, а за ним судья.

— Встать, — объявил секретарь.

Зал поднялся разом, шумно сдвигая скамьи. Я тоже встала. Сердце билось в груди ровно и сильно. Пути назад нет. Осталось лишь двигаться вперёд.

Судья вошёл, сел, положил папку на стол и, прежде чем поднять глаза, аккуратно одёрнул обшлаг тёмно-зелёного мундира. Мужчина лет шестидесяти пяти, с седой бородкой и глазами человека, который устал удивляться.

— Прошу садиться, — сухо произнёс секретарь.

Зал шумно опустился на скамьи.

— Санкт-Петербургский окружной суд, гражданское отделение. Председательствует статский советник Веригин Сергей Иванович. Дело слушается по ходатайству об отмене попечительства над Оболенской Александрой Николаевной, — объявил секретарь, глядя в бумагу. — Истец — дворянка Оболенская Александра Николаевна в лице поверенного Громова Ильи Петровича, присяжного поверенного при Санкт-Петербургской судебной палате. Ответчик — попечитель её, князь Горчаков Алексей Дмитриевич, в лице поверенного Голубева Аркадия Семёновича. Дело рассматривается гражданским отделением Санкт-Петербургского окружного суда.

Судья открыл папку, адвокат князя поднялся, прежде чем тот успел произнести хоть слово.

— Ваше высокородие, позвольте до начала слушания по существу заявить возражение.

Я посмотрела на Голубева внимательнее. Невысокий, с противным высоким голосом, но поставленным так, что его было слышно даже в дальнем углу.

— Слушаю, — отозвался судья.

— Личность лица, заявившего себя истцом по настоящему делу, вызывает серьёзные сомнения и должна быть разрешена, прежде чем суд перейдёт к существу спора. Попечитель Горчаков Алексей Дмитриевич подал прокурору окружного суда заявление о возбуждении уголовного преследования по обвинению в самозванстве и мошенничестве. Покуда над личностью истца висит уголовное подозрение, слушание по опеке надлежит приостановить до разрешения вопроса о личности.

В зале стало ещё тише. Судья вопросительно взглянул на Громова.

Илья Петрович не встал сразу. Дочитал что-то в своих бумагах, положил лист на стол и лишь после этого поднялся. На нём был его любимый канареечный пиджак с потёртыми обшлагами. Весь его вид кричал, что он не имеет ни малейшего намерения понравиться суду.

— Ваше высокородие, ходатайство об отмене попечительства подано в установленном законом порядке. Личность истца входит в предмет настоящего разбирательства, а не образует особого уголовного вопроса. Суд вправе рассмотреть её здесь же, в порядке охранительного судопроизводства, не дожидаясь участи бумаги, поданной прокурору. Заявление есть. Производства нет. Нет ни обвиняемого, ни следствия, ни судебного решения. Есть только попытка спутать настоящее слушание.

Последнюю фразу он произнёс легко, без нажима.

У Голубева нервно дёрнулась щека.

Судья помолчал, провёл ногтем по краю папки и сказал:

— Суд признаёт, что вопрос о личности истца подлежит рассмотрению в качестве предварительного вопроса в рамках настоящего заседания. Поверенный истца представьте доказательства.

Громов достал первый лист.

— Метрическая запись о крещении Александры Николаевны Оболенской, дочери графа Николая Александровича Оболенского и его супруги Натальи Михайловны, урождённой Апраксиной. Выдана причтом церкви Святого Николая Чудотворца в тысяча восемьсот семьдесят третьем году. Прошу суд ознакомиться.

Секретарь принял лист и передал судье.

— Далее, — продолжал Громов, — в паспорте, выданном Александре Николаевне Оболенской в тысяча восемьсот девяносто первом году с дозволения отца её, потомственного дворянина Николая Александровича Оболенского, в разделе особых примет значится родинка на затылке в форме вытянутой звезды. Прошу суд обратить внимание на эту строку. Примета сия имеется у моей подзащитной, в чём суд может удостовериться немедля.

Судья взял второй лист.

— Далее. Заключение почерковедческой экспертизы, составленное присяжным переводчиком и экспертом Фёдором Осиповичем Бабичевым. В заключении установлено полное совпадение почерка лица, представившегося суду, с почерком Александры Николаевны Оболенской на основании сравнительных образцов.

Очередной документ лёг на стол судьи.

— Ваше высокородие! — резко подскочил Голубев. — Экспертиза, произведённая частным лицом по заказу поверенного истца, не имеет значения официального заключения.

— Присяжный переводчик при судебной палате, — возразил Илья Петрович, даже не обернувшись. — Статус его суду известен. Суд сам решит, какой вес придать этому документу.

— Суд принимает документ к рассмотрению, — твёрдо ответил судья.

Я же сидела и, с трудом удерживая челюсть на месте, с благоговением смотрела, как Илья Петрович работает.

Он клал бумагу за бумагой перед судьёй, говорил веско и по существу, и все в зале смотрели только на него. Вот, что значит, человек на своём месте! Просто невероятный профессионал высочайшего класса!

— Свидетельские показания, — тем временем продолжал Громов, будто не замечая десятков глаз, прикипевших к его сутулой спине. — Инженер путей сообщения Звонарёв Борис Елизарович, знавший Александру Николаевну Оболенскую с детства по деловым отношениям с её покойным отцом. Показания представлены в письменной форме, удостоверены нотариусом. Следующий — коллежский советник Бельский Григорий Степанович, знавший семью Оболенских лично на протяжении двенадцати лет. Показания так же удостоверены.

Голубев встал быстрее прежнего.

— Ваше высокородие, лица, давшие показания, в зале не присутствуют. Суд лишён возможности их допросить.

— Ходатайство о вызове свидетелей было подано при подаче дела, — сказал Громов тем же спокойным тоном. — Суд уведомил стороны, что на первом заседании будут рассмотрены письменные материалы. Ответчик в установленный срок возражений не заявил.

Адвокат Горчакова нахмурился и попробовал иначе:

— Ваше высокородие, позвольте обратить внимание суда на следующее обстоятельство. Лицо, именующее себя Оболенской Александрой Николаевной, совершило побег из психиатрической лечебницы, где содержалось по законному предписанию. Сам факт пребывания в лечебнице и факт побега надлежит принять во внимание при оценке достоверности всех представленных документов и всех её показаний.

По скамьям прошёл возбуждённый шёпот.

Громов, не торопясь, достал следующую бумагу, исписанную мелким убористым почерком.

— Ваше высокородие, в лечебницу доктора Штейна Александра Оболенская была помещена по распоряжению попечителя Горчакова без надлежащего освидетельствования окружного суда, требуемого статьёй четыреста шестьдесят первой Устава гражданского судопроизводства для признания лица недееспособным. Иными словами, само помещение в лечебницу было незаконным. Далее. Представляю суду заключение профессора Корсакова Сергея Сергеевича, ординарного профессора Московского университета, признанного специалиста в области психиатрии. В заключении указано: признаков психического расстройства не установлено. Также представляю заключение профессора Бехтерева Владимира Михайловича, с сентября нынешнего года, возглавляющего кафедру душевных болезней Военно-медицинской академии. Заключение того же содержания.

Он положил оба листа на стол Веригина.

— Два ведущих психиатра Российской империи осмотрели истца независимо друг от друга. Оба установили: признаков расстройства нет. Побег из учреждения, куда её поместили незаконно, не даёт оснований ни сомневаться в её дееспособности, ни ограничивать её права в суде.

В этот раз Голубев поднялся не сразу.

— Заключения составлены после побега, — выдавил он наконец. — Уже после того, как это лицо получило возможность подготовиться, войти в роль и представить себя в выгодном свете. Оба профессора осмотрели не ту, что содержалась в лечебнице, а ту, что пришла к ним добровольно.

— Корсаков и Бехтерев не первый год практикуют, — легко отозвался Илья Петрович — Оба в своих заключениях прямо указали, что симуляция исключена. Суд может согласиться с этим выводом или отвергнуть его. Но сделать это одной устной догадкой в зале не выйдет.

Голубев наклонил голову, принимая укол, и тут же нанёс свой:

— В таком случае, — произнёс он, — я ходатайствую о вызове в следующее заседание доктора Штейна и сиделок лечебницы, наблюдавших поведение означенного лица ежедневно. Суду надлежит видеть не только кабинетные заключения знаменитостей, но и показания тех, кто имел дело с истицей в её обычном состоянии.

Это был хороший ход. Неприятный.

Громов посмотрел на него впервые за всё время.

— Я возражать не стану, — пожал плечами он. — Чем больше людей будет допрошено о порядке помещения Оболенской в лечебницу, тем яснее суду станет, как именно это было устроено.

Я следила за Горчаковым. Он сидел неподвижно, не глядя на стол с бумагами. Смотрел прямо перед собой, иногда чуть поворачивал голову к своему адвокату. Лицо у него было закрытое, будто ставни наглухо притворили изнутри. Лишь раз, когда прозвучали фамилии Корсакова и Бехтерева, у него дёрнулась щека.

Андрей за барьером снова вцепился в меня своими холодными глазами.

Я отвернулась от них и посмотрела на своего защитника.

Голубев сделал ещё одну попытку.

— Ваше высокородие, в настоящем деле имеются сведения, что лицо, именующее себя истцом, в период после предполагаемого побега проживало в Санкт-Петербурге под именем Лебедевой Елены Никитичны и именно под этим именем нанимала людей. Иными словами, сама она не считала возможным открыто именовать себя Оболенской. Это обстоятельство косвенно подтверждает, что её притязание на означенное имя небесспорно.

В груди у меня всё сжалось от досады и злости. Хорошо работают люди князя, просто отлично.

Громов ответил не сразу. Налил себе воды из графина. Выпил. Поставил стакан. Поправил бумаги. За эти десять секунд в зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то в заднем ряду шаркнул сапогом по полу.

— Ваше высокородие, лицо, бежавшее из незаконного заключения, устроенного её попечителем, имело все основания полагать, что немедленное возвращение под собственным именем поставит под угрозу и свободу её, и самую жизнь. Употребление вымышленного имени в таких обстоятельствах есть мера самосохранения, а не отказ от собственных прав. Человек, которого удерживали незаконно, вправе скрыться от тех, кто его удерживал. Закон не велит ему добровольно идти к обидчику и объявлять себя.

В первом ряду кто-то кашлянул, приглушая смех.

Адвокат князя презрительно скривил губы.

Судья поднял голову от бумаг.

— Суд считает необходимым задать истцу вопрос непосредственно. Прошу лицо, именующее себя Александрой Николаевной Оболенской, встать и ответить суду.

Я встала.

Народ тут же посмотрел на меня. Судья, секретарь, писец, публика на скамьях. Горчаковы тоже повернули головы.

— Назовите ваше имя, отчество и фамилию, — велел судья.

— Оболенская Александра Николаевна.

Тон вышел ровным, хотя я едва сдерживала дрожь.

— Год рождения?

— Тысяча восемьсот семьдесят третий.

— Имя отца?

— Николай Александрович Оболенский.

— Матери?

— Наталья Михайловна Оболенская, урождённая Апраксина.

Судья слушал, склонив голову набок, взял в руки мой паспорт.

— Родинку на затылке, упомянутую в паспорте, суд вправе освидетельствовать.

— Да, конечно, — кивнула я.

Судья бросил взгляд на секретаря, и тот подошёл ко мне. Мне пришлось поднять волосы повыше. Кто-то на скамьях подался вперёд. Я чувствовала интерес толпы буквально кожей. Пальцы секретаря коснулись моей шеи, потёрли родинку в попытке стереть. Через некоторое время он, сказав мне, что закончил, отступил. Вернувшись к столу судьи, что-то ему шепнул.

В зале ждали, затаив дыхание.

— Совпадает с описанием в паспорте, — вынес вердикт Веригин. Помолчал, с интересом глядя на меня поверх пенсне. — В период после побега вы проживали под именем Лебедевой Елены Никитичны. Объясните суду причину.

— Ваше высокородие, объявись я под собственным именем, меня бы вернули в лечебницу в тот же день. Я решила, что в образе Елены Лебедевой у меня больше шансов дожить до суда.

Громко охнули зрители, зашептались.

— Садитесь, — кивнул судья.

— Ваше высокородие, — вскочил Голубев, — наличие родинки само по себе не исключает того, что перед нами лицо, осведомлённое об особых приметах подлинной Оболенской. Такими сведениями могла располагать сиделка лечебницы, человек из прислуги, всякий, кто знал семью.

— Совокупность доказательств, — негромко, но веско молвил Громов, — включает метрику, паспорт, почерковедческое заключение, свидетельства двух лиц, знавших семью лично, и непосредственное освидетельствование судом. Суду угодно будет решить, что перед ним: доказательства или догадки.

Голубев покраснел и заткнулся, сел на свой стул.

Судья закрыл папку, снял пенсне, протёр стёкла платком и снова надел.

— Суд, рассмотрев представленные материалы, признаёт, что ходатайство подано Оболенской Александрой Николаевной. Личность просительницы установлена. Слушание по существу дела назначить особо, — договорив, встал, зал поднялся следом, и, не спеша, вышел.

Илья Петрович тяжело опустился на стул рядом со мной. Взял стакан с водой и выпил до дна.

— Ну, — выдохнул он устало. — Начало положено.