Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 18

Интерлюдия

Приближающиеся к его кабинету шаги были другие.

Агафья ходила тяжело, вразвалку, под её весом неизменно скрипели половицы. Коридорный мальчишка бегал мелкой рысцой с шарканьем…

Карл Иванович знал каждый звук своей лечебницы так же хорошо, как себя самого. Но эти шаги были чужими. Отложив перо, замер в ожидании. В дверь дробно постучали.

— Войдите.

Незваный гость прошёл в кабинет и без приглашения сел на стул для посетителей. Штейн даже подняться не успел, чтобы его поприветствовать.

— Алексей Дмитриевич, не ожидал. Что-то случилось? — в груди шевельнулась тревога.

— Случилось, — коротко бросил князь.

Карл Иванович, сложив руки на столешнице, терпеливо ждал. Жизнь научила его одному простому правилу: человек, пришедший без предупреждения и с таким выражением лица, будет требовать каких-то разъяснений. Посему стоит просто дождаться вопроса, а затем ответить максимально спокойно.

— Мне стало известно, — произнёс наконец Горчаков, разглядывая пространство над плечом доктора, — что в окружной суд подано ходатайство об отмене попечительства над имуществом моей племянницы, Александры Николаевны.

Под сердцем неприятно кольнуло, вот уж сколько он себе говорил, что поступил неправильно, дав волю Оболенской и взяв у неё деньги. Жадность и любовь к деньгам однажды его погубят. Но положенную паузу Штейн выдержал.

— Простите? — он недоумевающе вскинул брови, при этом голос его остался ровным. — Алексей Дмитриевич, это невозможно. Мы оба видели её обугленное тело…

— Я знаю, что мы оба, — перебил Горчаков резко. — Именно поэтому я здесь.

Карл Иванович снял пенсне. Протёр стёкла медленно, давая себе ещё немного времени. Потом водрузил очки обратно и твёрдо сказал:

— Это самозванка. Иного объяснения нет и быть не может. Пожар был настоящим, Александра Николаевна заживо сгорела, будучи у себя в палате.

— Ой ли? — насмешливо возразил князь. — Она ли это была?

В кабинете стало очень тихо. За окном по двору прошёл кто-то из санитаров, что-то сказал негромко, ему хрипло ответил сторож у ворот.

Алексей Дмитриевич, не мигая, сверлил тяжёлым взором Штейна.

— Если это не самозванка, Карл Иванович, — заговорил он вновь, — то кто-то помог ей бежать из вашей лечебницы. Причём обставил всё по уму…

— Вы подозреваете меня, — Штейн не спросил, чётко обозначил. И позволил себе то, что в другой ситуации было бы дерзостью: откинулся на спинку кресла и посмотрел на гостя с холодным недоумением человека, которому только что высказали нечто оскорбительно нелепое. — Алексей Дмитриевич, я двадцать два года в профессии. Всё это время моя лечебница держится на репутации и на доверии людей, которые платят мне не только за решётки на окнах, но и за то, что я умею молчать. Если бы мне было выгодно вас предать, я бы нашёл способ изящнее, чем поджог собственного имущества.

Горчаков не ответил сразу. Пальцы его переменили положение на набалдашнике трости.

— Логично, — произнёс он в итоге.

— Самозванка, — повторил Штейн с нажимом. — Кто-то решил воспользоваться ситуацией. Таких дел в судах немало, да вы и сами знаете. Нищая мещанка, похожая лицом, немного удачи и хороший адвокат. А вдруг выгорит? Вы ведь можете возжелать с ними встретиться до суда, предложить сумму, чтобы исчезли и не тратили ваше драгоценное время. Уверен, на то и расчёт.

— Вполне может статься, что так оно и есть, — задумчиво протянул князь.

Помолчали. Штейн, стараясь скрыть своё нетерпение — поскорее бы посетитель убрался восвояси, — сидел неподвижно. Наконец-то Горчаков поднялся. Застегнул верхнюю пуговицу пальто, перехватил перчатки поудобнее и сказал под конец:

— Если вам что-то станет известно, я рассчитываю быть извещённым.

— Разумеется, — кивнул Штейн, вставая следом за гостем.

Горчаков уже взялся за ручку двери, как вдруг остановился и, не оборачиваясь, обронил:

— Карл Иванович, та сиделка, уволенная незадолго до пожара… Куда она делась, не знаете?

Штейн почувствовал, как страх ледяными когтями обхватил шею, заставив на мгновение сбиться дыхание, и тем не менее он смог ответить немедленно:

— Понятия не имею. Она получила расчёт и ушла. У меня нет обыкновения следить за бывшей прислугой.

— Конечно… конечно… — отозвался князь и вышел за дверь.

Карл Иванович тяжело опустился в кресло, посидел так неподвижно несколько бесконечных минут. Потом встал и кликнул санитара Ивана. Надо бы выяснить, кто донёс Горчакову о Фроловой. И примерно наказать за излишнюю болтливость.

Карета стояла у самых ворот, в тени старой облетевшей липы. Кучер кутался в шинель, пытаясь спрятаться от пронизывающего ветра. Лошадь вела себя смирно, только изредка позвякивала упряжью.

Андрей увидел отца сразу, как только тот вышел из ворот. Горчаков-старший, сев напротив сына, захлопнул дверцу и экипаж тронулся с места. Колёса загремели по булыжнику, лечебница за окном начала уплывать назад. Князь откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и замер в неподвижности.

— Что сказал Штейн? — не выдержал Андрей.

— Что в суд подала самозванка, — коротко усмехнулся князь, открывая глаза. — Самое логичное объяснение.

— Ты ему веришь?

Горчаков не ответил сразу. За окном мелькнул фонарь, второй. Потянулся длинный глухой забор какого-то склада.

— Я верю в то, что ему невыгодно говорить иначе, — произнёс он наконец. — А это не одно и то же. Если он замешан в побеге Саши… Будет скрывать до последнего. И даже если не замешан, но что-то знает, тоже будет молчать.

Карета свернула на набережную, и стало слышно, как внизу, в темноте, плещется Нева. В полумраке лицо князя выглядело постаревшим лет на десять.

— Мне нужны люди, — добавил он негромко. — Не через канцелярию. Из тех, кто знает город и умеет быть невидимым.

— Бывшие надзиратели?

— Да. Через Рыбакова не пойдёт, он и так знает лишнее. Найди сам. Двух-трёх человек, не больше.

— Кого ищем?

— Уволившуюся сиделку и Громова.

— Старика адвоката?

— Именно его. Он оказался живучим, и решил вылезти в самый неподходящий момент, чтобы насолить мне…

— Какой гадёныш, — усмехнулся Андрей. — Что ж, найдём, — и, вынув из кармана портсигар, повертел в пальцах. — А дальше что? Повестка придёт скоро. Дней десять, может, чуть больше.

Карета въехала в тёмный переулок. Кучер придержал лошадь на повороте, экипаж качнуло.

— Дальше я уничтожу их всех. Подам заявление прокурору особо. Пускай начнут следствие о самозванстве и мошенничестве. Суд не станет спешить, покуда над личностью просительницы висит уголовное подозрение. А я тем временем потребую, чтобы ходатайство об отмене попечительства не решали до тех пор, пока не выяснится, кто скрывается под именем Александры Оболенской.

— Ещё мы выиграем время, — довольно кивнул Горчаков-младший.

— Именно. А время — это деньги, которые я успею вывести, и документы, которые успею уничтожить.

Андрей закурил, выпустил дым в сторону окна и посмотрел на отца.

— А если не самозванка?

В этот раз князь молчал долго.

— Тогда, — зло выговорил он наконец, — это очень большая проблема, Андрей. И решать её придётся иначе.

Александра Оболенская

Громов пришёл после ужина. Я работала над сметой для Серебрякова. Мотя гремела посудой на кухне, Дуняша только вернулась со своих курсов и, переодевшись, отправилась помогать Кузьминичне разгребать чердак. Степанида зачем-то собиралась устроить там ещё одно спальное место и сушильню для белья.

Старый адвокат, неровно постукивая своей тростью по полу, буквально ворвался в мой кабинет.

— Сашенька! — окликнул он меня, плотно прикрыв за собой дверь. — Я съезжаю, — едва ли не торжественно объявил он, сверкая на меня своими чёрными глазами.

Я удивлённо вскинула брови и собралась было возражать, но Илья Петрович меня опередил:

— Мне дали знать, что Горчаков был у Штейна сегодня утром. Это значит, что он уже ищет нити, ведущие к тебе. И я — самая очевидная из них. Меня найдут быстро. Мы не можем допустить твоей встречи с дядей до суда.

— И куда же вы съедете? — уточнила я.

— Сниму комнату в доходном доме неподалёку, между нами будет всего пара улиц.

Я встала, прошлась туда-сюда, закинув руки за спину. Остановилась напротив Ильи Петровича, заглянула ему в глаза.

— Но видеться нам всё равно необходимо, чтобы согласовывать наши действия.

— Раз в неделю вполне достаточно, я буду держать тебя в курсе событий, ты же продолжаешь жить под именем Елены. Нельзя допустить, чтобы князь навредил тебе или твоим друзьям.

— Хорошо, логично, — согласилась я и снова начала расхаживать по кабинету. — Шлите записку через мальцов.

— Само собой, — кивнул адвокат. — Далее… Тебе нужна охрана.

— У меня нет столько денег, а их услуги наверняка стоят недёшево.

— За деньги не волнуйся, я всё организовал через старого друга в Москве, помнишь, я отлучался по делам? Так вот, за Григорием должок, отдаст вот такой услугой: послезавтра к тебе придут двое. Представятся конструкторами, скажут, что ищут работу. Возьмёшь их, — помолчал. — Они сами знают, что делать. Твоя задача, чтобы никто из домочадцев и посетителей не удивился их присутствию. Конструкторы так конструкторы, пусть сидят над бумагами.

— Поняла, придётся купить ещё один стол и поставить в приёмной.

— Да, верно. И скажи нашим, чтобы были готовы ко всему. Не завтра, не через неделю, с сегодняшнего дня. Закрывайте двери на все засовы, проверяйте, не крутится ли кто подозрительный поблизости.

— Хорошо, — кивнула я.

— Ты умная, Сашенька, и привыкла думать наперёд. Но должен предупредить, Горчаков — это не Штейн. Его не подкупишь. Он так просто не отступится от твоего наследства. Князь вскоре почует, что его толкают в угол, а загнанный человек способен на многое. Держи это в голове.

Я понятливо кивнула. Громов же прошёл вперёд, сел и попросил:

— Саша, будь добра, позови Матрёну Ильиничну.

Я сходила за няней, Мотя вошла следом за мной, вытирая руки о передник, встревоженная уже одним нашим с адвокатом видом.

— Матрёна Ильинична, — обратился к ней Илья Петрович, — есть ли у вас фотографическая карточка Александры Николаевны?

Мотя замерла, обдумывая.

— А зачем? — с подозрением покосилась на мужчину.

— Для того чтобы доказать в суде, что Александра не мошенница и та, за кого себя выдаёт, — коротко ответил тот.

— Есть одна. Они там с маменькой вместе… Там тебе семнадцать, — обернулась она ко мне. — Обождите чуток, сейчас принесу.

Няня вернулась вскоре. Протянула Громову небольшой прямоугольник в тонкой картонной рамке. Он взял его осторожно, повернул к свету из окна. Я подошла поближе и впервые чётко увидела лицо мамы Александры. Ранее меня посещали лишь смутные образы, почему так я не знала.

С фотокарточки на меня смотрела женщина лет тридцати восьми с тёмными гладко зачёсанными назад волосами, открытый высокий лоб и правильные черты лица. Точно разобрать цвет глаз не представлялось возможным, но я уже вспомнила, какими они у неё были — голубыми, как летнее небо. Наталья Оболенская держалась прямо, руки сложены на коленях. Я сидела рядом с ней и скромно смотрела в объектив.

— Как же вы похожи с матушкой, — довольно цокнул языком Громов, убирая карточку во внутренний карман пиджака. — Спасибо, Матрёна Ильинична, выручили.

Мотя кивнула и негромко попросила:

— Только верните, Илья Петрович, то память о барыне моей, с годами многое забывается, а я хочу помнить…

— Не волнуйтесь, всё верну в целости, — кивнул старый адвокат, поднимаясь. Коротко с нами простившись, пошёл за своими вещами.

— Чтой-то будет, Сашенька? — спросила Мотя, заглядывая мне в глаза.

— Очень надеюсь, ничего страшного, — вздохнула я. — Поди, пожалуйста, проследи, чтобы Фома Акимыч запер все двери и ставни. Отныне станем осторожничать пуще прежнего.

Два дня спустя Серебряков вдруг прислал с посыльным пожелание: на нижнем этаже потолки должны быть не менее четырёх аршин, «чтоб не давило». Я, стараясь не раздражаться, снова села за складской план. Пришлось ещё раз проверить существующую высоту помещений, заново прикинуть, как увязать купеческую прихоть с уже имеющимися стенами и перекрытиями. В одном месте слегка сдвинула внутреннюю перегородку, в другом пересмотрела устройство межэтажного перекрытия, чтобы не отнять лишнего у верхнего этажа.

Работа сама по себе была не особенно трудна, но требовала осторожности: когда приспосабливаешь старый склад под жильё, достаточно одной небрежной перемены, чтобы испортить и удобство, и весь внутренний лад.

Свет из окна падал косо, золотил край линейки, остро оттачивал тушёвку на разрезе. Я как раз сводила воедино последние цифры, когда послышались приближающиеся к кабинету шаги сразу нескольких человек.

В дверь постучали.

— Да?

Евдокия, заглянув, оповестила:

— Александра Николаевна, Борис Елизарыч к вам.

— Проси.

Дуняша посторонилась, пропуская вперёд инженера. Мужчина выглядел хорошо, от мороза у него порозовели щёки, на воротнике пальто лежали мелкие капли растаявшего инея. Поздоровавшись, он тотчас перевёл взгляд на мой стол. Я невольно усмехнулась про себя: ещё не успел снять перчатки, а уже зацепился за работу.

— Позволите? — спросил он, кивая на листы.

— Да, конечно. Прошу.

Мужчина снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула и склонился над чертежами. Я не мешала ему. Сходила на кухню, попросила Дуняшу принести нам чаю и баранок. Вернувшись, села за стол и, сложив руки на коленях, смотрела, как инженер, щурясь, изучает всё досконально. Я с интересом наблюдала за ходом его мысли, ясно отражавшимся на его лице с крупными чертами. Видела, как он оценивает мою работу: вот автор щегольнул красивостью, а тут поленился, там схитрил, а здесь, напротив, доработал честно.

— Гм, — произнёс наконец Борис Елизарович.

Это «гм» могло значить всё что угодно, от снисходительного «пустое» до искреннего «неплохо». Он перевернул следующий лист.

— Отчего прибавила высоту нижнего этажа?

— Серебряков пожелал.

— Ясно. И не просто прибавила, а стены не перегрузила. Это хорошо. — Он постучал ногтем по плану. — Хозяйственный ход оставила там же?

— Да, там ему и место, зачем менять?

— Да, незачем, — кивнул. — А лестницу отвела к торцу. Умно. Хозяйственные ходы не перемешаются с жилыми.

Выпрямился, взял очки за дужку, снял, протёр платком.

— Работа крепкая, Александра Николаевна.

— Смета ещё не сведена, — покачала головой я.

— Смета — дело второе. Главное, что мысль верная, — собеседник снова посмотрел на листы с профессиональным удовольствием. — Да, крепкая работа.

От этой похвалы я, как ни удивительно, почувствовала детскую радость. Вероятно, потому, что такие люди не разбрасывались добрым словом.

— А ведь я не только за этим нынче пришёл.

— Догадываюсь за чем ещё, — улыбнулась я.

— Андрей Львович всё ещё желает с тобой побеседовать. Ежели уж что-нибудь его зацепит, то не отступится, покуда не доберётся до сути.

— Что же, я ведь обещала, что увижусь с ним, как вернусь из Москвы. Не будем оттягивать знакомство. Но у меня к вам просьба, Борис Елизарович… Представьте меня ему как Елену Никитичну Лебедеву.

— Будь по-твоему, — легко согласился собеседник.

После снятия диагноза я чувствовала себя увереннее, но следует прислушаться к совету Ильи Петровича и таиться как можно дольше.

— Когда за тобой заехать? — деловито уточнил Звонарёв.

— На сегодня работу я закончила, так что могу отправиться к Ратманову хоть сейчас, — пожала плечами я.

— Что ж, коли так, собирайся.

Дорога заняла не так уж много времени. Могли дойти и пешком, но уже вечерело, небо было затянуто облаками, дул холодный ветер. Лужи уже схватились тонкой коркой льда, хрустевшего под ногами. Мы сели в конку и покатили на Сергиевскую. По пути Звонарёв, будто бы между прочим, сказал:

— Предупреждаю заранее: Андрей Львович — человек необходительный.

— Это я уже поняла по вашим рассказам.

— И говорит иной раз так, будто собеседника желает нарочно задеть.

— А на самом деле задеть желает? — усмехнулась я, вскинув брови.

— Не всегда, — губы собеседника дрогнули в ответной улыбке. — Чаще просто не считает нужным смягчать мысль.

— Тем лучше, — заметила я. — С прямыми людьми всегда проще.

— До известной степени, — хмыкнул Борис Елизарович.

Дом, в котором обитал Ратманов, был непримечательным. Подъезд встретил запахами угля и кошек. На площадке второго этажа на верёвке висели детские чулки; этажом выше из приотворённой двери на нас дохнуло кислыми щами.

Андрей Львович открыл дверь сам. В домашнем тёмном пиджаке, застёгнутом на две пуговицы и простых штанах. В руках мужчина держал карандаш, и при взгляде на Звонарёва его хмурое лицо стало ещё мрачнее.

— Чего это ты взял за привычку являться ко мне незваным? — пробухтел он, но всё же посторонился, пропуская нас в квартиру.

Комната, куда он нас провёл, была устроена не по правилам уютной жизни. Тут царил хаос: на одном столике громоздились журналы с вложенными меж страниц клочками бумаги; у стены стоял широкий шкаф, дверца которого закрывалась не до конца из-за набитых папок; на широком столе у окна навалены исписанные листы, коробка с мелом, тяжёлое пресс-папье и бронзовая чернильница. На старое кресло, стоявшее у печи, был небрежно брошен клетчатый плед. И везде, куда ни кинь взор, стопками лежали книги.

Ратманов указал нам на узкий диван:

— Садитесь.

Сам остался стоять, привалившись бедром к столу. Звонарёв, видно, бывал здесь не раз и без колебаний уселся, куда было сказано, я устроилась следом за ним. Хозяин дома некоторое время молчал, разглядывая меня.

— Елена Никитична, позвольте представить вам моего старого друга, Андрея Львовича, — улыбнулся Борис Елизарович.

— Ваша работа, сударыня, — перебил его Ратманов, — мне весьма и весьма любопытна. Видя вас сейчас, я даже как-то сомневаюсь, а своим ли умом вы до такого додумались? Уж больно юны…

— Не возраст возвышает человека над землёй, — спокойно отозвалась я. — И ума мне не занимать.

— Не обижайтесь, Елена Никитична, — он зачем-то взял лист бумаги, качнул им в воздухе. — Архитектурная часть у вас хороша, спору нет. Планировка разумная, движение людей продумано, пропорции не хромают. Но меня занимает не это. Борис Елизарович, можно чертёж Елены Никитичны?

Звонарёв вынул из своей папки требуемое и протянул Ратманову.

— Здесь видна рука человека понимающего, где конструкция терпит, а где сдаётся. Где сжатие, растяжение и слабое место. А сие, позвольте заметить, уже несколько иное ремесло.

Я встретилась с его пытливым взором.

— Полагаете, инженер и конструктор — не одно?

— Не одно, — тотчас среагировал Ратманов. — Хотя один без другого иной раз и шага ступить не способен. Инженер может вести дело широко: дорога, мост, водопровод, машина, постройка. Конструктор же копается глубже: в самой природе сопротивления материала, в работе узла, в расчёте. Один скажет: «Надобно построить». Другой спросит: «На чём именно это будет держаться, чтобы не рухнуло?» Лучший случай, когда оба качества сходятся в одном человеке. Но случается это нечасто. Ох, как нечасто.

— Следовательно, — не сдержала веселья я, — вы желаете знать, откуда у меня замашки редкого зверя?

Уголок его рта дрогнул в улыбке, краем глаза я заметила, как Звонарёв, вскинув брови, изумлённо покосился на друга.

— Именно.

Я чинно сложила руки на коленях.

— Андрей Львович, от природы я человек до крайности увлекающийся. Когда какая-нибудь вещь меня занимает, я не умею довольствоваться верхушкой. Мне надобно добраться до корня. Так было и с постройками. Поначалу меня занимала форма, общий строй, удобство, красота. Потом стало мало. Захотелось понять, отчего одно стоит столетиями, а другое даёт трещину через три года. Почему арка держит, а балка сдаёт, отчего кирпич в сырости ведёт себя так, а железо эдак. Ну а дальше — одно тянет за собою другое… Всё просто.

Ратманов слушал, недоверчиво сощурясь.

— Стало быть, самоучка?

— В какой-то степени, — отзеркалила я.

— До опасной степени, — сухо бросил он. — А ещё вы, Елена Никитична, крайне дерзкая молодая особа, не боящаяся глядеть мне в глаза.

— Вы совсем не страшный, — пожала плечами я.

Ратманов, фыркнув на мою фразу, опёрся ладонью о стол:

— Хорошо. Хотите сказать, что не просто придумали железоцемент, а составили формулу?

— Составила, — кивнула я. — И поделюсь с вами ею, но при одном условии…

В комнате сделалось тихо.

Ратманов приподнял кустистые брови, глаза сверкнули любопытством:

— Вот как? И что за условие?

— Мы втроём съездим к строящемуся мосту… У Смольного…