Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 25

Илья Петрович, одобрительно сверкнув антрацитовыми глазами, кивнул мне и неторопливо поднялся.

— Ваше высокородие, — заговорил он, — ввиду вновь открывшихся обстоятельств прошу вторично вызвать Кривцова и Рябову. Вопросы будут по существу их прежних показаний.

Голубев дёрнулся было с места:

— Протестую! Сторона просительницы уже имела возможность…

— Протест отклонён, — перебил его Веригин. — Свидетелей вызвать.

Оба Горчаковы сверлили меня тяжёлыми взорами, по их лицам можно было легко прочитать: ну, Саша, встань и отзови иск, жизнь Михаила Оболенского теперь от одной тебя зависит.

Я же, устав от их назойливого внимания, демонстративно повернулась к князю и… очаровательно улыбнулась. Алексей Дмитриевич растерянно моргнул, а Андрей вовсе нахмурился. Мне по-детски хотелось вскинуть руку и показать им неприличный жест, но я усилием воли сдержалась.

В это время пристав шагнул к боковой двери. В зале опять началось движение. После Штейна и Пчелина публика немного притихла, ловя каждое слово, чтобы вечерами в красках пересказывать родне и друзьям всё, что они увидели и услышали на заседании.

Ивана ввели первым. На кафедре он встал полубоком, будто хотел занимать поменьше места.

— Иван, — обманчиво мягко обратился к нему мой адвокат, — вы сказали суду, что просительница иной раз впадала в ярость, кидалась на людей и билась головой о стену. А сколько раз вы лично это видели?

Санитар заморгал.

— Ну… бывало.

— Сколько раз?

— Точно не упомню.

— Хоть приблизительно. Дважды? Десять раз? Пятьдесят?

Иван неловко переступил с ноги на ногу.

— Раза… три. Может, четыре.

— Очень хорошо. Теперь скажите суду, в какие именно месяцы это было.

Иван молчал.

— Не помните?

— Давно дело было.

— Давно? — переспросил Громов. — Однако же сегодня утром вы весьма живо описывали и головой о стену, и ярость, и крики, и бессвязность в словах. Неужто, какой это был месяц, позабыли, а этакие подробности помните?

В зале кто-то кашлянул, скрывая смех. Санитар скосил глаза на Штейна, но тот теперь сидел между приставами и смотрел прямо перед собой с каменным выражением на лице.

— Летом… кажется.

— Когда Александра Николаевна только поступила в клинику?

— Д-да вроде бы…

Громов поднял со стола лист бумаги:

— Ваше высокородие, у стороны просительницы имеется скорбный лист, ведшийся в лечебнице господина Штейна. Разрешите сверить показания свидетеля с записями.

Веригин кивнул.

Илья Петрович зачитал:

— Вот. На лето здесь приходятся ванны, горчичники, каломель, кровопускание не отмечено, буйства не отмечено, удержания группой санитаров не отмечено. Отмечено «тиха», «молчалива», «сон нарушен», «плаксивость». Где же тут ваши четыре яростных припадка, Иван?

Тот сглотнул.

— Поди не всё записывали.

— Кто не записывал?

— Сиделка… или Карл Иванович… я того не знаю.

— А если не знаете, отчего ж говорите так уверенно? — Громов наклонил голову: — Может статься, вам велели сказать так?

Санитар побагровел.

— Я сам видел, как она… не в себе была.

— Не в себе — не одно и то же, что буйная, — отрезал Илья Петрович.

Иван промолчал.

— У меня всё, ваше высокородие.

Настал черёд сиделки.

— Агафья, — начал Громов, — вы показали, что просительница в последние дни перед пожаром стала особенно смирна и разговорчива, отчего и смогла склонить на свою сторону сиделку Фролову. Верно?

— Верно.

— До того она, по-вашему, была в этаком состоянии, что за ней требовались ванны и особая строгость?

— Так и есть.

— Однако же именно к этой, по вашим словам, опасной больной вы допустили молодую и неопытную сиделку?

Агафья пожала плечом.

— Не я допускала. Доктор велел.

— Вот как. Значит, сам доктор не считал её настолько опасной, чтобы держать особливо.

— У доктора свой ум.

— У доктора, несомненно, свой, — согласился Илья Петрович. — Скажите ещё вот что. Просительница вас в целом узнавала?

— Узнавала.

— Понимала, где находится?

— Понимала.

— Говорила связно и книги читала?

— Да.

— И при всём том вы настаиваете, что она была безумна?

Агафья сжала губы.

— Мне виднее, что у нас в доме делалось.

— Вам в вашем доме, несомненно, многое виднее, — почти по-доброму покивал Громов. — Особенно если вам за это жалованье идёт от господина Штейна.

По залу прокатился негромкий смешок. Агафья возмущённо дёрнулась.

— Я служу за жалованье, положенное за работу, а не за враньё!

— Вот это и любопытно, — негромко заметил мой защитник. — Потому что всё, что вы с Иваном сегодня показали, либо не записано, либо вдруг оказалось основано на памяти, которая у вас обоих становится весьма выборочной там, где начинается проверка.

Он отступил от кафедры на полшага.

— У меня всё.

Агафья ушла, и шаг её был торопливее обычно размеренной поступи.

— Сторона просительницы желает представить ещё свидетелей? — спросил Веригин.

— Желает, ваше высокородие. Прошу вызвать Евдокию Фролову.

Дуняша вышла бледная, сжав пальцами правой руки носовой платочек. На минуту мне показалось, что она споткнётся о собственные же дрожащие ноги, но нет — дошла до кафедры. Священник снова вышел вперёд, пристав поднёс Крест и Евангелие. Дуняша дала присягу так тихо, что конец фразы утонул в кашле публики.

— Ваше имя? — спросил судья мягче своего обычного тона.

— Евдокия Фролова… прозванием Дуняша.

— Прежде где служили?

— В лечебнице доктора Штейна. Младшей сиделкой.

— Евдокия, скажите суду: была ли просительница без памяти, путала ли речь?

Дуняша отрицательно покачала головой:

— Нет, ваше высокородие. Всё она понимала и разговаривала как следует.

— Видели ли вы у неё те припадки ярости, о которых рассказали Иван и Агафья?

Евдокия перевела дыхание.

— Нет. После ванн ей бывало худо. Трясло до громкого зубовного стука, потом плакала. А чтоб на людей кидалась — не видела. Ни разу.

Голубев тут же поднялся:

— Свидетельница молода, неопытна, к тому же, как известно из дела, сама была нездорова…

— Я была нездорова, это правда, — кивнула Дуняша. — Только глаза у меня и тогда были, и память была в полном порядке. Я видела, как себя вели больные. И понимала, кого у нас держат по болезни, а кого… просто держат.

Зал одобрительно загудел. Судья постучал по столу ладонью, и народ мигом притих.

— Евдокия, — взял слово Илья Петрович, — скажите ещё: было ли вам велено следить за просительницей и доносить о её словах?

— Да.

— И кто же вам это велел?

Дуняша побледнела ещё сильнее, но ответила:

— Доктор Штейн.

— Благодарю, — Громов кивнул, отступил на полшага от кафедры и на мгновение прикрыл глаза. Всего на пару секунд, но я успела уловить перемену.

— Свидетельница пристрастна, — Голубев снова подорвался с места.

Илья Петрович открыл глаза и уже повернулся было к Веригину, но движение вышло неровным, неловким.

— Почему вы так решили? — спросил судья.

Пока Голубев говорил, я не сводила взгляда с Ильи Петровича. Его левая рука, лежавшая на краю стола, медленно сжалась в кулак аж костяшки пальцев побелели. Он провёл ладонью по груди, с силой нажал в центр, и ещё раз…

— Илья Петрович… — тихо позвала я.

Он не ответил.

Голубев закончил, зал загудел, судья что-то сказал, но я не услышала ни слова.

Потому что в этот момент Громов сделал короткий, резкий вдох, попытался шагнуть вперёд, но запнулся, плечи его дёрнулись, лицо вдруг побледнело до меловой белизны.

— Воды… — выдохнул он хрипло, одними губами, я тут же вскочила и рванула к старику.

— Воды! — крикнула на ходу. — Врача!

В зале поднялся шум.

Громов попытался удержаться за стол, но пальцы скользнули по полированной поверхности, не найдя опоры.

— Илья Петрович! — я успела подлететь к нему, когда он начал заваливаться на бок, перехватила его, не дав рухнуть всем весом. Пристав тоже уже был подле нас, и мы вдвоём уложили мужчину на пол.

— Здесь есть врач? — перекрывая шум, громко спросил судья.

— Есть! — отозвался голос из задних рядов. — Профессор Бехтерев!

— Зовите его немедленно!

— Илья Петрович… — голос мой сорвался, но ответа я не получила, глаза адвоката были полуоткрыты, я склонилась к его губам и уловила едва слышное дыхание.

— Не трогайте его! — прозвучало резко у меня за спиной.

Я подняла голову и увидела рядом с собой Владимира Михайловича. Я кивнула ему и посторонилась. Бехтерев опустился возле Громова, поставив рядом свой чемоданчик, после чего сразу же расстегнул сюртук больного, ослабил ворот рубашки, приложил пальцы к шее.

Вместе со мной затаили дыхание все в помещении.

— Пульс слабый, — сказал доктор и взял Громова за руки, отвёл их вверх, за голову, раскрывая грудную клетку, затем согнул и прижал к груди, надавливая на неё весом своих рук и плеч.

Раз. Два.

Раз. Два.

— Дышите, Илья Петрович, — обратился он к Громову. — Дышите.

Закончив, уложил руки вдоль неподвижного тела, вынул из чемоданчика пузырёк, ловко откупорил плотно притёртую крышку и поднёс к носу лежащего, затем снова продолжил те же движения с разведением рук.

Раз…

Два…

Громов судорожно втянул воздух.

Я вздрогнула, и меня отпустило так резко, что на мгновение потемнело в глазах, настолько был силён страх за жизнь ставшего мне столь дорогим человека.

— Есть, — удовлетворённо кивнул доктор. — Носилки сюда! Илью Петровича нужно увезти в лечебницу.

Врач поднял взгляд на судью:

— Острый сердечный приступ. Медлить нельзя.

Приставы уже бежали за носилками, я же продолжала сидеть рядом с Громовым.

— Я с ним поеду…

— Хорошо, — кивнул Бехтерев. — Только не мешайтесь под ногами, — слова прозвучали жёстко, но без грубости.

Старика осторожно подняли. Голова его безвольно запрокинулась. Зрители взволновались пуще прежнего, судья ударил ладонью по столу:

— Тишина!

Шум оборвался.

— Ввиду произошедшего, — произнёс он твёрдо, — заседание откладывается. Слушание продолжится в пятницу, двадцать четвёртого декабря.

Носилки понесли между рядами. Публика, вытягивая шеи и ловя жадными глазами каждую подробность чужой беды, плавно расступилась.

Сразу за носилками пристроился Лаптев, Макар же остался со мной.

Я, поклонившись судье, собралась было пойти следом, но дорогу мне преградил Горчаков собственной ехидствующей персоной.

— Сашенька, — протянул он, не скрывая торжества, — видишь, как порой бывает… Неприятно, не так ли?

— С дороги, — нахмурившись, отчеканила я.

— Осмелела? А где та славная, послушная девочка, коей ты всегда была? Не узнаю, — прищурился князь.

— С дороги… Впрочем, у меня есть что вам сказать… — но он перебил меня, резко наклонившись, прошипел:

— Дорогая племянница, у тебя ещё есть время отозвать иск. Подумай хорошенько ещё раз…

— Негоже перебивать, вам бы манерам поучиться, дорогой дядюшка, — раздражённо прищурилась я. — Так вот… Иск отозван не будет. Более того, вы немедленно отпустите Михаила.

В глазах князя мелькнуло удивление, быстро пропавшее.

— Не понимаю, о чём ты…

Я приблизилась к нему ещё на полшага и, приподнявшись на цыпочки, прошептала прямо в ухо:

— Знаете, в эту игру можно играть вдвоём… Поэтому Михаила вы отпустите немедленно. Иначе потеряете ту, что столь дорога вам.

Его серо-зелёные глаза потемнели, когда до него дошёл смысл сказанного.

— А теперь прочь! — более не сдерживаясь, прорычала я. Макар шагнул вперёд, но князь, очнувшись, отступил сам, лицо его было бледным и растерянным. Приятно, когда твой враг напуган до такой степени.

Я, более не глядя ни на кого, помчалась вперёд, спеша догнать носилки.

Громова повезли в городскую больницу. Мы ехали в других санях, пристроившись позади. Ветер бил в лицо так, что приходилось щуриться. Руки, спрятанные в карманы тулупа, никак не могли согреться. Я поймала себя на мысли, что пытаюсь вспомнить, как Илья Петрович выглядел сегодняшним утром. Молчаливее обычного, и будто ночью плохо спал. Неожиданно сани занесло на льду, полозья угрожающе скрипнули, и я машинально вцепилась в край сиденья. Сердце подскочило к горлу и ухнуло вниз, забившись быстрее. Но извозчик справился с управлением, выровнялся и мы поехали дальше.

В лечебнице нас провели по коридору с высокими окнами. Громова устроили в небольшой палате на одного человека. Белёные стены, железная кровать, тумбочка, стул, узкое окно, затянутое морозным узором. На подоконнике стояла склянка с какой-то мутной жидкостью и сложенное вчетверо полотенце.

Бехтерев коротко распорядился:

— Тёплую грелку к ногам. Окно приотворить. Нашатырь оставить здесь. Капли сердечные дать немедленно, — и, повернувшись ко мне, добавил: — Александра Николаевна, сидите рядом с ним, человеческое тепло для него сейчас не менее важно. Когда очнётся, старайтесь его не волновать, хорошо?

Я кивнула, не в силах ответить. Пододвинула стул поближе к койке и села. Накрыла морщинистую широкую ладонь своей, слегка сжала, делясь с ним своим теплом. Громов лежал неподвижно. Лицо его оставалось всё таким же серым, а губы бескровными. Слёзы сами потекли по щекам.

— Только живите, — прошептала я. — Слышите? Илья Петрович, вы нужны мне в добром здравии. А всё остальное подождёт.

За окном постепенно темнело. А я всё сидела, чувствуя, как с каждым прошедшим часом леденеет внутри. Неужели он так и не очнётся?

Иногда мне казалось, что он больше не дышит, и в тот же миг наклонялась ниже, чтобы проверить.

Не знаю, сколько часов я так просидела, но стук в дверь вернул меня в реальность. Я вздрогнула и обернулась, не выпуская руки своего друга.

— Войдите.

Дверь приотворилась, и в палату шагнул Егор Лаптев.

— Александра Николаевна, прошу прощения, но скажите, как себя чувствует Илья Петрович?

— Пока без сознания, — тихо ответила я.

Лаптев кивнул, постоял у порога, потом добавил вполголоса:

— Я позвал ещё ребят. За больницей присмотрят. У всех входов наши, в здании тоже. Никого лишнего к вам не подпустим.

Я несколько секунд смотрела на него, не сразу поняв смысл сказанного.

— Спасибо, Егор. Я заплачу за помощь, сколько скажете.

Он поморщился, будто я сказала что-то неуместное.

— Вы пока, Александра Николаевна, ни о чём не тревожьтесь. С Ильёй Петровичем беды не допустим.

— Всё равно я должна…

— Да, но потом, — кивнул он, снова посмотрел на Громова, задержался взглядом на его сером лице, — если что понадобится, мы с Макаром прямо за дверью, — договорив, коротко мне поклонился и бесшумно вышел…

Ночь опустилась на землю и медсестра принесла зажжённую лампу, поставила на стол, молча поменяла грелку в ногах больного и покинула палату.

Усталость давила мне на плечи, веки стали неподъёмными, я почти уснула, когда почувствовала лёгкое движение руки Ильи Петровича. Сонная хмарь слетела мгновенно, и я с надеждой позвала:

— Илья Петрович?

Его веки дрогнули и приоткрылись. Взгляд чёрных глаз поначалу был блуждающий, но вот он остановился на мне:

— Саша… — прошелестел.

— Я здесь. Всё будет хорошо.

Мужчина с трудом сглотнул, и я, опомнившись, налила в стакан воды и поднесла к его рту, приподняв ему голову, помогла сделать глоток.

— Не успел… — стоило мне убрать стакан, заговорил он вновь. — Не успел их размазать… Подвёл тебя, Сашенька… Прости старика.

У меня перехватило горло, защипало в носу. Сморгнув слезу, улыбнулась дрожащими губами:

— Что вы, Илья Петрович, — крепче сжала его руку. — Весь этот суд — ерунда. Слышите? Даже переживать не стоит. Сейчас важнее ваше здоровье.

Он попытался усмехнуться, но вышла лишь слабая тень прежней улыбки.

— Спасибо, Саша. Но от этого дела твоя жизнь зависит, а она куда важнее моей, я своё уж отжил…

— Скажете тоже, — нахмурилась я и подоткнула одеяло, чтобы ему было теплее. — Не может одна жизнь быть ценнее другой. И не волнуйтесь, вам нельзя. Погодите, я доктора кликну…

— Ну, нельзя так нельзя, — его губы дрогнули в слабой улыбке. — А суд мы выиграем, Сашенька. Есть к кому обратиться за помощью.

Книга вторая: https://author.today/work/583997