Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 12

До Дегтярной улицы добирались конкой через Литейный, потом пешком мимо серых доходных домов с практически одинаковыми воротами. Пески встретили нас смесью самых разнообразных запахов и далёким звоном молота.

Громов шёл, пусть и прихрамывая, но уверенно и не оглядываясь. Я держалась на шаг позади, в рубахе и штанах Тихона, с картузом Фомы Акимыча, надвинутым до бровей. Прохожие скользили по мне взглядом и быстро теряли интерес к субтильному пареньку, семенящему за господином.

— Борис Елизарович — человек прямой, — обронил Громов, не замедляя шага. — Говорит, что думает, не всегда, кстати, к месту. Надёжен.

— Как много лет он знал моего отца?

— Лет десять. По железнодорожным делам сошлись. Николай тогда проектировал мост через Волхов, Звонарёв работал по Николаевской дороге. Потом пути разошлись, но не разорвались, — Илья Петрович помолчал, обошёл лужу. — Борис Елизарович — один из немногих, кто знал твоего отца по работе, а не по гостиным.

Не по гостиным, значит, знал настоящего, а не парадного.

Нужный дом в три этажа нашёлся в середине улицы. Кирпичный, с облупленной лепниной над окнами и воротами с коваными петухами, один из них был без хвоста, другой погнулся и глядел вниз с видом глубокого уныния. Дворник посмотрел на нас без интереса и вернулся к ленивому подметанию в целом чистого тротуара.

Внутри здания пахло кошками и жареной рыбой. На первом этаже за какой-то дверью надрывно плакал ребёнок, на втором старательно играли гаммы, раз за разом одно и то же место. На третьем было тихо. На второй двери слева висела медная табличка, потемневшая от времени: «Б. Е. Звонарёвъ».

Громов постучал.

Через минуту послышались неторопливые шаги, — и дверь отворилась.

Борис Елизарович оказался высоким стариком, одетым в домашнюю тёмно-синюю, с обтёртыми локтями, куртку. Седина у него была клочками, как будто жизнь выбелила его там, где задевала сильнее. Через очки в стальной оправе на нас смотрели острые голубые глаза.

— Борис Елизарович, — Громов протянул руку.

Звонарёв крепко её пожал.

— Не ждал, Илья Петрович.

— Не предупреждал, — согласился Громов, — можно?

Хозяин дома посторонился, пропуская нас в прихожую. Взгляд его скользнул по мне, задержался на лице, между серебристых бровей вдруг пролегла задумчивая морщинка. Он смотрел секунду, другую, и брови его медленно поползли вверх.

— Кто это с тобой?

— Ну, Саша, — кивнул мне адвокат, — расскажи Борису Елизаровичу, кто ты.

Я сняла картуз, под которым прятала собранные волосы, отклеила усы.

— Господи, — произнёс Звонарёв вполголоса, — неужто Александра… Быть того не может…

В прихожей стояли высокие напольные часы с маятником. Пока Звонарёв переваривал невероятную весть, часы начали отбивать полдень. Один удар, второй, третий…

— Да, я Александра Оболенская, — тихо сказала я, стоило часам смолкнуть. — Дочь Николая.

Звонарёв закрыл глаза на секунду, открыл и вымолвил сипло:

— Рад, что ты жива, девочка. Ох, как же я рад…

Хозяин дома проводил нас в свой кабинет. На столе лежали чертежи, придавленные деревянным угольником, чернильницей без крышки, и стаканом с карандашами разной степени сточенности. Вдоль стены тянулся стеллаж с папками, на каждой карандашом обозначен год: 1861, 1862, 1863 и дальше по порядку, до самого 1893-го. Над стеллажом, на отдельном гвозде висела фотография: группа людей у недостроенного моста, внизу подпись: «Волховъ, 1874».

— Садитесь, — пригласил Звонарёв, опускаясь в кресло. Видно было, что он собирается с мыслями: сцепил пальцы, расцепил, посмотрел в пол, потом в окно, затем снова на меня.

Тяжело выдохнув, спросил Громова:

— Илья Петрович, ты что привёз мне на голову?

— Дело, — невозмутимо ответил тот, устраиваясь на стуле у окна. — Слушай внимательно.

Адвокат рассказал основное, не вдаваясь в подробности. Звонарёв внимал, не перебивая. Пальцы его лежали на подлокотниках неподвижно, только один раз, когда Громов упомянул Горчакова, они слегка сжались.

— Горчаков всегда был гнилой человек, — заметил Борис Елизарович, когда Громов замолчал. — Николай в нём крепко ошибся. Я говорил ему, чтобы не доверял, что Алексей не тот человек… Александра Николаевна, твой отец не послушал, был чересчур добр, считал, что люди его окружающие, такие же честные, как он сам…

Помолчали.

— Итак, вам нужен, если я всё верно понял, номинальный подписант? — мужчина снял очки, протёр стёкла полой куртки, водрузил обратно на переносицу. — Прежде чем отвечать, скажу вам кое-что. То, что вы должны знать, — и, встав, подошёл к стеллажу, вытащил папку с пометкой «1892», раскрыл её на столе. Внутри лежали какие-то чертежи и расчёты на листах в клетку.

— Твой отец выиграл казённый заказ в начале девяносто второго. Не готовый подряд на уже утверждённый мост, а дело по проекту переправы через Неву, у Смольного. Серьёзный объект, через Министерство путей сообщения, со сметами и чертежами. Переписка была долгой, — Звонарёв положил ладонь на листы. — Николай успел подготовить бумаги и начать переговоры с подрядчиками, но погиб.

— И что же дальше?

— Горчаков был попечителем. После смерти Николая у него на руках оказались все бумаги: чертежи, сметы, переписка, имена подрядчиков, условия, на которых можно было вести дело дальше. Сам казённый заказ по наследству к нему, разумеется, не переходил, но он сумел подать всё так, будто только он один и может довести дело до конца.

Я почувствовала, как пальцы сами собой сжались в кулак.

— И министерство это пропустило?

— А отчего бы ему не пропустить? — невесело усмехнулся Звонарёв. — Работы задерживать не хотели, бумаги у него были в полном порядке, возражать за Оболенского было некому. Формально всё чисто: прежний распорядитель умер, новый берёт дело на себя, проект не останавливается. На бумаге он принял дело к исполнению и провёл утверждение через ведомство. Но если говорить по совести — украл. Теперь объект уже ведут его люди. У левого берега начали подготовительные работы, сваи подвозят, площадку расчищают.

— И доказать ничего нельзя?

Звонарёв отвёл взгляд.

— Спустя столько времени… почти ничего. Разве что поднять старую переписку, сверить даты, посмотреть, чьей рукой сделаны первые сметы, и когда именно Горчаков вошёл в дело. Но для этого нужны не слухи, а бумаги.

— Строят по отцовскому проекту, — я не спрашивала, я утверждала.

— Уверен, что именно так. Мой тебе совет, съезди да посмотри, что там да как, пока строительство не ушло далеко. Вдруг есть ошибки. Николай сделал хорошую работу, не хочу, чтобы с его именем связали что-нибудь дурное.

Я задумчиво кивнула, съезжу непременно.

— Борис Елизарович, — подал голос Громов, — так ты согласен подсобить Сашеньке?

Звонарёв не ответил сразу. Подошёл к окну, посмотрел на улицу.

— Я уже немолод, подслеповат, — с лёгкой грустью произнёс он, не оборачиваясь. — Заказов почти не беру, устал уже. И подписывать чужие чертежи за скромное вознаграждение — это совсем не то, чем я собирался заниматься на старости лет.

— Понимаю, — кивнула я.

— Но… помочь дочери Николая Оболенского… Я соглашусь, Александра Николаевна, лишь при одном условии. Хочу увидеть, что ты умеешь. Не по словам Ильи Петровича, при всём моём к нему уважении, а на деле убедиться в твоём мастерстве. Принеси мне что-нибудь своё. Тогда дам окончательный ответ: да или нет.

— В какие сроки? — деловито уточнила я.

— Через три дня… Удиви меня, Сашенька, — мягко улыбнулся он.

— Постараюсь, Борис Елизарович.

Звонарёв протянул ладонь, и я пожала её крепко, как пожимают коллеге.

— Точно глаза Николая, такие же стальные, — заметил он, возвращаясь к своему столу, — и манера говорить очень похожа.

Побеседовав со старым инженером ещё немного, вежливо откланялись.

Я вернулась в дом Степаниды после двух пополудни. Мотя встретила меня у ворот, было видно, что она вся на нервах, — то подол одёрнет, то платок поправит.

— Ну, как всё прошло? — спросила она, тревожно заглядывая мне в глаза.

— Пока не дал согласия, — ответила я, мы вошли во двор, закрыли калитку. — Попросил показать ему какой-нибудь чертёж в моём исполнении, — пояснила я на её вопросительно приподнятые брови.

— Ты справишься. Талантлива, как отец, — убеждённо закивала няня, хотя ещё ни разу не видела моих работ.

— Вечером поработаю над чертежом, сейчас же надо посидеть над сметой, — улыбнулась ей, входя в сени. Сняв ботинки и зипун, прошла в дом.

Положив перед собой лист бумаги, взяла в руки карандаш и быстро записала в столбик: известь, олифа, краска половая, гвозди, доска для замены лаги, стекло, замазка оконная. Тут в комнату вошёл Фома Акимыч, прошёл было мимо, но я задала ему вопрос, и он замер, обдумывая ответ.

— Краска? Хм-м… Смотря какая. Половая масляная — рублей пять за пуд, а путёвая и подороже выйдет. Дешёвую возьмёте — через год облезет.

Я записала.

— Олифа?

Старичок почесал затылок, опустился на лавку.

— Два с полтиной, помнится, была. Нынче, может, и три попросят. У торговца каждый раз на всё новая цена, не угадаешь.

Я тихо хмыкнула, не отрываясь от бумаги.

— Гвозди?

— Средний гвоздь рублей пять за пуд. Крупный шесть, а то и больше, смотря у кого брать. Мелочь подешевле.

— Для лаги мне крупный нужен, по три гвоздя на доску, не меньше.

— Ну, крупный тогда считай по шести.

— Стекло на раму?

— Смотря рама какая. На одну створку простое стекло три рубля — не бог весть разорение, а вот если со вставкой да замазкой, столяр ещё своё возьмёт.

Я прикинула в уме. Извести на побелку, пожалуй, девять пудов нужно, не меньше — это три рубля с небольшим. Полтора-два пуда олифы, доска на лагу, гвозди крупные и мелкие, замазку, стекло на треснувшую створку… Если с умом и без лишнего, рублей в двадцать пять — тридцать на одни материалы уложиться можно. А вот с работой выйдет дороже.

Отложив карандаш, посмотрела на собеседника:

— Фома Акимыч, вы как? Руки ещё слушаются?

Старик глянул на свои широкие, с набухшими суставами пальцы, потом на меня.

— Гнутся.

— Тогда поможете нам с ремонтом?

Он даже выпрямился.

— Отчего ж не помочь? Доску прибить смогу, штукатурку размешать тоже. Побелить — пожалуйте, это вообще не дело, любой справится. Всё веселей, чем на печь таращиться.

— Тогда завтра с утра пойдёте со мной и Мотей за материалами. На месте всё ещё раз посмотрите, скажете, что брать в первую очередь.

— Это можно, — закивал Фома Акимыч. — Тогда уж и верёвку взять, и отвес, — деловито добавил он.

— Значит, возьмём верёвку и отвес, — согласилась я.

— И известь не первую попавшуюся. Иная такая дрянь, что белит серо.

— Хорошо.

— Ладно, барышня. Стало быть, с утра и пойдём.

— Вот и славно, — улыбнулась я.

— Сашенька, тебе поесть надо. Давай, убирай свои бумаги, — вклинилась в беседу няня.

— Да, не помешало бы перекусить, — согласилась я, и желудок недвусмысленно сжался, прося пищи.

— Степанида Кузьминична, завтра рано утром вместе с Громовым пойдёте оформлять бумаги на промысел. Сперва подадите прошение, а потом в казённой палате оплатите сбор и получите свидетельство.

Женщина кивала, но было видно, что она нервничает и ей действительно боязно всё это делать.

— Дуняша, — повернулась к девушке, штопавшей нашу одежду, — ты запишешься на курсы сестёр милосердия при Крестовоздвиженской общине.

В комнате стало тихо-тихо: Мотя, убиравшая со стола, замерла с тряпкой в руке, чуть приоткрыв рот, Степанида, только что переживавшая предстоящий поход в казённую палату, вопреки своей природной уравновешенности, выронила иголку из рук. Фома Акимыч, шуршавший у печки, изумлённо крякнул. Дуняша же, похлопав ресницами, ахнула:

— А что я там буду делать?

— Учиться, — просто ответила я. — Узнаешь основы анатомии, как лечить людей и чем. Такие руки без дела не останутся. Это не мой каприз, это ремесло, которое нужно при любой власти и в любые времена. Голодать с такими знаниями ты не будешь никогда.

Я знала, что грядут сложные времена, и хотела как можно основательнее подготовиться к ним, и подтянуть за собой всех своих людей.

— Ты не одна пойдёшь учиться, — я обернулась к двум подругам, замершим, как кролики перед удавом, — Степанида Кузьминична и Матрёна Ильинична тоже запишутся на курсы.

Пауза.

— На курсы счетоводства, или хотя бы к частному преподавателю. Правда, не завтра, — на этих словах обе женщины шумно облегчённо выдохнули, — а когда дела в бюро наладятся. Обучение платное, но вам всем за то переживать не стоит, то моя забота.

— Это зачем же мне, — пробормотала Кузьминична, — счетоводство это…

— Затем, что владелица чертёжного бюро должна понимать, что происходит с деньгами бюро. Тебя научат двойной бухгалтерии, то есть ты сможешь записывать приход и расход так, чтобы ни одна копейка не спряталась, и коммерческой переписке. И тебя, Мотя, тоже. Будешь помогать Степаниде Кузьминичне, где она успевать не сможет.

Степанида пожевала губами, я видела, что она ничего этого не хочет, что всё внутри неё сопротивляется — так не хочется слушать девчонку, годящуюся ей в дочки. Но возразить, пусть и молодой, но дворянке всё же не осмелилась. Они дети своего времени сословные границы тут соблюдались строго.

Я же не могла сказать им, что в 1894 году Александр III умрёт и на трон взойдёт Николай II. Затем денежная реформа Витте, введение золотого стандарта рубля. Напряжение будет нарастать. А потом грянет Русско-японская война, где Российская империя потерпит поражение, революция 1905 года. Кровавое воскресенье, забастовки, погромы… Первая мировая война… И всё это нам всем предстояло пережить, и лучше быть моим друзьям хоть с каким-то образованием, чем без оного.

Фома Акимыч, пока я говорила, выпрямился и вдруг поддержал меня:

— Александра Николаевна дело говорит. Учитесь, покуда силы есть, сколько живу, кажный раз убеждаюсь, знания никто отобрать не сможет. Коли голова на плечах, да со знанием, так куда проще со дна подняться, ежели вдруг туда угодил.

Утром вышли втроём: я, Фома Акимыч и Мотя. Фома Акимыч толкал перед собой тачку с деревянными колёсами, которая скрипела на каждой выбоине и привлекала взгляды прохожих с завидным постоянством.

— Сначала в москательную, — решил старик, — потом на Обводный. Мешки с известью на тачке не увезём, там надо ломовика нанимать.

— Как скажете, — кивнула я. — Попрошу на складе доставить прямо на Тринадцатую. И малую часть к Степаниде.

— Зачем ей?

— Степанида Кузьминична дом свой сдавать думает, комнаты надо подбелить.

Фома Акимыч кивнул, и больше вопросов задавать не стал.

Москательная лавка располагалась в двух кварталах от дома кумы, на углу Восьмой линии, на первом этаже доходного дома. Дверь открылась с мелодичным звоном колокольчика, и-и… Мы будто попали в другой мир. Нас накрыло многослойными запахами: скипидар сверху, олифа снизу, между ними дух керосина. Мотя сморщилась, как урюк, и полезла в сумку за платком.

Помещение было не очень большим. Прилавок вдоль одной стены, полки вдоль другой — от пола до потолка, плотно заставленные сосудами разных размеров, свёртками бумаги с кривыми надписями, сделанными от руки.

Краски в жестяных банках были выставлены в ряд: белила, охра, сурик, умбра. Рядом с ними связки кистей, мотки верёвки, гвозди в деревянных ящичках с прорезями. На нижней полке примостились бочонки с олифой и мешки с гипсом и замазкой. Всё это хранило тот въедливый, намертво прибитый к стенам запах, который не выветрится уже никогда.

За прилавком замер невысокий мужик лет пятидесяти в кожаном фартуке, с руками в пятнах от въевшейся в них краски. Он поприветствовал нас и вопросительно вскинул чёрные брови. Я положила перед ним список.

— Два пуда олифы, пуд половой тёмно-коричневой краски. Фунтов пять оконной замазки и гвозди крупные с полпуда. Всё это у вас найдётся?

Хозяин пожевал губами и кивнул:

— Найдётся. Олифа по три с полтиной пуд.

— Два восемьдесят.

— Три.

— Два восемьдесят, — повторила я с нажимом. — Берём всё сразу за один раз. Стоит того.

Он прикинул в уме, пожевал щёку.

— Ладно. Забирай, — буркнул и полез за мерником.

Пока хозяин отмерял олифу в принесённую нами жестяную канистру, я прошлась вдоль полок. Нашла печную глину в бумажном свёртке, передала Моте, также взяла баночку с суриком, может пригодиться для водосточной трубы. Добавила пемзу, чтобы полировать раствор после схватывания.

Всё купленное уложили в тачку, прикрыли мешковиной. Тачка от веса стала скрипеть ещё громче.

— Отвезу домой, обождите меня, мигом вернусь и на Обводный, — попросил Фома Акимыч и взялся за ручки.

До склада на Обводном добирались конкой через Николаевский мост, потом на юг по Вознесенскому, затем пешком по набережной канала. Канал был тёмный, маслянистый, с мелкой рябью от ветра, вдоль берега один за другим тянулись склады и сараи, с воротами прямо на набережную. Над воротами кое-где висели таблички: лесной двор, дровяной двор, строительные материалы и так далее.

Длинный кирпичный сарай с навесом, под которым лежали мешки и вязанки досок, нашёлся в середине ряда. Пахло деревом и известью, от которой у меня засвербело в носу.

Во дворе возились двое рабочих, перекладывая доски с места на место без видимой цели. За прилавком у входа стоял краснолицый торговец и что-то записывал в книгу. При нашем появлении он поднял голову и глянул на нас исподлобья с явным неудовольствием.

— Утречка. Известковая мука, сколько пуд?- спросил Фома Акимыч, сразу переходя к делу.

— Восемнадцать копеек, — отозвался мужчина, снова возвращаясь к своей книге.

— Дороговато.

— Нынче всё дороговато.

Они поторговались минуты три и сошлись на шестнадцати. Я наблюдала за Фомой Акимычем, торговавшимся с достоинством сведущего человека, который времени не теряет, но и суетиться не будет.

Пока они договаривались о количестве, я прошлась вдоль вязанок досок под навесом. Нужна была одна доска длиной около трёх с половиной саженей под лагу на втором этаже. Я выбрала подходящую и осмотрела торец на волокна, они должны идти ровно, без свили, иначе под нагрузкой треснет. Как смогла проверила на вес, но, увы, доска оказалась слишком лёгкой. В третьей вязанке отыскалось то, что нужно, и я, довольная находкой, попросила работника, проходившего мимо, отнести её к прилавку.

— И это берёте?

— Беру. Доставка до дома у вас имеется? — деловито спросила я.

— Ломовик за воротами стоит, можете с ним договориться.

Ломовик оказался пожилым мужиком в зипуне, с битюгом, которому хозяин нацепил на морду торбу с овсом. Конь был под стать хозяину: невозмутимый, основательный, явно повидавший на своём веку достаточно, чтобы ничему не удивляться.

Договорились за двугривенный с рейса. Обозначила два адреса, добавив, чтобы на Тринадцатую линию привезли завтра к восьми утра.

Пока грузили, Мотя подошла ко мне и посмотрела на канал. Ветер с воды игриво трепал её платок.

— Сашенька, — позвала она вполголоса.

— Да, Мотя?

— Хотела спросить, откуда ты всё это знаешь? Про доски, растворы всякие?

Я помолчала мгновение и ответила:

— Читала много и смотрела внимательно.

Няня покосилась на меня, явно не поверив, но допытываться снова не стала.