Ловелас. Том 2

Глава 29

В лобби кинотеатра «Грауман» пахло дорогим парфюмом и… потом. Слишком много людей сюда набилось. Духота - неимоверная.

Я перехватил Полли за локоть, отводя чуть в сторону от толпы.

— Полли, что это сейчас было? — вполголоса спросил я, кивнув назад. — Почему «Лазарь»? И почему он выглядел так, будто увидел привидение с своими налоговыми декларациями?

Адлер поправила очки, её взгляд на мгновение стал жестким и холодным.

— Потому что он Лазарь Меир, Кит. Он из России, — тихо ответила она. — Из Минской губернии. В Голливуде он строит из себя оплот христианской морали, но, когда прилетал в Нью-Йорк… скажем так, он был частым гостем в моих заведениях.

Она сделала паузу, и я увидел в её глазах тень старой, глубоко запрятанной брезгливости.

— Человек он — дерьмо полное. Любил помучить девочек. Не в смысле «страсти», а просто… любил причинять боль. Каждая, кого он выбирал, на следующее утро была в синяках. Он платил за это вдвойне. Он знает, что у меня отличная память, а его репутация «святоши» — это полная херня. Если не сказать грубее.

Договорить она не успела. Журналисты, наконец опомнившись от бегства Майера, осознали, что настоящая сенсация — это не лысый старик, а парень с тростью и три полуголые «зайки». Они бросили позирующих на фоне афиш звезд и лавиной ринулись к нам.

— Мистер Миллер! Еще раз, как называется ваше издание?

— Это правда, что Майер инвестирует в ваш проект?

— Почему на девушках кроличьи ушки? Это что-то значит?

Я снова включил «обаяшку». Улыбка, уверенный жест тростью, рука на бедре у Шерил.

— «Ловелас», господа! Запомните это слово. Это не просто картинки, это новый стиль жизни для свободных людей. Мы не боимся правды, которую вы прячете за закрытыми дверями спален.

Примерно в таком духе я распинался минут пять. Потом прозвучал первый звонок, затем второй. Тяжелые створки распахнулись, приглашая публику в святая святых. Зал был огромен — золото, бархат, лепнина, всё в лучших традициях имперского размаха MGM.

Полли вела нас мимо рядов, и я с удивлением заметил, что мы идем всё дальше и дальше.

— Последний ряд? — Шерил насмешливо приподняла бровь, усаживаясь в глубокое кресло справа от меня. — Для поцелуев, Кит? Ты такой романтичный.

Сьюзен, сидевшая слева, густо покраснела, начала поправлять корсет. Я устроился поудобнее, положив трость на колени. Далеко впереди, в первом ряду, я видел затылок Майера. Он сидел неподвижно, словно каменное изваяние.

На сцену вышли создатели фильма. Ричард Торп, уже немного пришедший в себя, актеры, сценаристы. Они что-то вещали о «великом искусстве», о «верности первоисточнику» - я так понял нынешний “Пленник Зенды” был ремейком фильма 20-х годов. Публика вежливо аплодировала. Я же чувствовал, как меня накрывает волна скуки. Вся эта напыщенность казалась мне бесконечно далекой и фальшивой.

Свет погас, на экране заиграли титры под торжественную музыку.

Фильм оказался именно тем, чего я и ожидал: пафосной историей о благородных двойниках, чести и далеких королевствах. Черно-белые тени метались по экрану, произнося диалоги, от которых несло нафталином. Мой мозг, привыкший к динамике и цинизму другого века, отказывался это воспринимать.

Я почувствовал, как во мне просыпается бес.

Моя рука как бы невзначай соскользнула с подлокотника и проникла под жесткий край атласного корсета Шерил. Она вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, она чуть подалась вперед, освобождая путь моим пальцам. Даже раздвинула слегка ноги. Её кожа была горячей, влажной. В темноте зала её дыхание стало прерывистым.

Шерил не осталась в долгу. Её рука нащупала мою ширинку. Я услышал едва уловимый звук расходящейся молнии. Она работала кулачком уверенно, ритмично, глядя при этом на экран, где герой Стюарта Грейнджера клялся в вечной любви какой-то принцессе.

Сьюзен, сидевшая по другую сторону от Шерил, заметила движение. Она повернула голову, её глаза округлились в слабом свете, отраженном от экрана.

— Что вы делаете?! — прошептала она, и в её голосе была смесь ужаса. — Вы с ума сошли?! Тут же люди!

Я наклонился к её уху:

— Мы даже еще не начинали, Сью, — прошептал я в ответ. — Знаешь, что такое сойти с ума?

— Что? — едва слышно выдохнула она, прижимая руки к губам.

Вместо ответа я положил ладонь на затылок Шерил. Мои пальцы зарылись в её густые волосы, сжимая их. Медленно, дюйм за дюймом, я начал наклонять её голову вниз, к своему паху.

Я ожидал сопротивления, игры, кокетства. Но Шерил была настоящим «зайчиком» Ловеласа. Она не сопротивлялась. Она пошла вниз охотно, почти жадно, словно это была самая естественная вещь в мире — делать минет главному редактору на премьере года в присутствии владельца киностудии.

Она исчезла из поля зрения, и я почувствовал на головке члена ее горячий рот и умелый язычок. Который начала вытворять невообразимое. Сьюзен застыла, боясь пошевелиться. Она смотрела на нас, не в силах отвести взгляд, её пальцы впились в обивку кресла.

На экране в это время происходила решающая дуэль. Звон шпаг, крики, оркестр завывал на высоких нотах. Я же чувствовал только нарастающий пульс в висках и то, как Шерил буквально насаживается на мой член.

Я надавил на её затылок сильнее, заставляя её задыхаться. Адреналин от осознания того, что вокруг сидит пятьсот с лишним представителей элиты американской киноиндустрии, выкрутил мои чувства на максимум.

Развязка наступила одновременно с финальной сценой фильма. Я кончил мощно, судорожно сжимая подлокотники кресла. Шерил поперхнулась, на мгновение замерла, а затем начала глухо кашлять, пытаясь проглотить то, что я ей выдал.

Ситуацию спасло чудо. Все зааплодировали, кашель Шерил никто не услышал. Девушка выпрямилась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Её глаза блестели в темноте. Она посмотрела на меня, затем на онемевшую Сьюзен, и дерзко улыбнулась.

На экране уже горел «The End». Зажегся свет.

Публика встала, продолжая аплодировать. Я застегнув ширинку, тоже встал, похлопал пару раз.

— Прекрасный фильм, не правда ли? — сказал я Сьюзен, которая всё еще не могла убрать руки от лица. — Очень… вдохновляющий. Я бы сказал даже возбуждающий!

Мы выходили из зала под гул голосов. Майер прошел мимо, не оглядываясь. Я же чувствовал себя победителем. В этот вечер мы не просто посмотрели кино - мы написали свою собственную главу в истории этого города.

— Идемте, дамы, — я постучал тростью по полу. — Ночь еще только начинается.

***

Я проснулся от того, что калифорнийское солнце, не знающее жалости к похмельным грешникам, вонзилось мне прямо в зрачки через незашторенное окно. Голова гудела, словно внутри поселился рой рассерженных шмелей, а во рту чувствовался привкус виски и еще чего-то. Я попытался пошевелиться, но осознал, что намертво зажат между двумя теплыми телами.

Открыв один глаз, я начал собирать мозаику вчерашнего вечера. Мы вернулись из кинотеатра на четвертый этаж редакции, и вечеринка вспыхнула с новой силой. Гвидо откуда-то достал еще ящик шампанского, музыка гремела, а люди постепенно растворялись в лабиринтах коридоров. Помню, как на удивление трезвый и ответственный Ларри аккуратно увел своих блондинок в кампус — видимо, решил, что для первого раза впечатлений им хватит. Китти ушла вместе с Полли, обсуждая тиражи, а журналисты, набравшись фактуры для завтрашних сенсаций, тоже понемногу рассосались.

Потом было самое веселое. Я смутно помнил ванну с шампанским — ледяные брызги, хохот и скользкие тела. Дальше началось форменное безобразие. Сьюзен, наша «тихоня» из Канзаса, разошлась сильнее всех, выдавая такие кульбиты, которых я от нее не ожидал. Но ее же первой и «срубило» — алкоголь и избыток чувств превратили ее в спящую красавицу. Я на руках отнес ее в одну из гостевых спален, а мы втроем переместились в мою берлогу.

Я лежал, лениво сравнивая стати моих спутниц. Рядом, разметав огненные волосы по подушке, спала Шерил — тонкая талия, высокая грудь, попка - орех, вся состоящая из дикой энергии. С другой стороны посапывала Долли. Она была постарше и заметно порыхлее, но в этой мягкости ее форм, в тяжелых бедрах была своя, особая эстетика зрелой женственности. Обе, верные моде начала пятидесятых, щеголяли естественной растительностью внизу — густые, темные треугольники волос делали их похожими на первобытных богинь плодородия.

Почувствовав, что вчерашний адреналин еще бродит в крови, я ощутил знакомую тяжесть в паху. Организм, несмотря на похмелье, требовал продолжения банкета. Или это мочевой пузырь давил на предстательную железу и та закидывала кровь в член? Я мягко перевернул Шерил на живот. Она что-то невнятно пробормотала сквозь сон, но не проснулась, лишь инстинктивно подставила мне свою округлую, упругую попу. Я вошел в нее одним плавным движением. Шерил вздрогнула, издав гортанный звук, и начала ритмично подмахивать мне в ответ, все еще находясь в пограничном состоянии между сном и реальностью.

От этих звуков проснулась Долли. Она лениво перевернулась на бок, подперев голову рукой. Ее взгляд был затуманенным, но вполне осознанным.

— Ого... — хрипло произнесла она, обдавая комнату ароматом вчерашнего бурбона. — У нас тут, я вижу, оргия продолжается по второму кругу?

Она не стала мешать, наоборот — я видел, как ее свободная рука скользнула к собственному паху. Глядя на нас, Долли начала методично ласкать себя, ее дыхание становилось всё чаще и громче.

Доведя Шерил до финиша, когда она впилась зубами в подушку, чтобы не перебудить все здание, я переключился на Долли. С ней мне хотелось жесткости. Я поставил ее раком, заставляя прогнуться в пояснице. Ее бедра ходили ходуном под моими руками. Я трахал ее мощно, глубоко, сопровождая каждый толчок звонким шлепком по ее мягким ягодицам. На бледной коже моментально расцветали розовые следы ладоней. Долли извивалась, кричала намного громче Шерил, ее голос вибрировал от восторга и боли.

В какой-то момент, на пике ритма, я вскинул голову и замер. Дверь в спальню была приоткрыта. В проеме, залитая золотистым утренним светом, стояла голая Сьюзен. Видимо, проснулась от криков Долли. Она стояла неподвижно, прижав ладони к губам, и во все глаза смотрела на наше побоище. Ее рот был смешно приоткрыт, а в расширенных зрачках отражалось всё то, что не печатают в воскресных газетах Канзаса.

Я поймал ее взгляд и коротко, приглашающе кивнул в сторону кровати. Сьюзен на мгновение замерла, ее лицо вспыхнуло пунцовым, она судорожно сглотнула и быстро покачала головой, пятясь назад в полумрак коридора.

Я не стал настаивать. Последним мощным рывком я излился на бедра Долли, чувствуя, как вместе с этим потоком из меня уходят остатки вчерашнего хмеля. Долли рухнула на матрас, тяжело дыша.

— Вы тут приберитесь — зевнул я, вставая и направляясь в душ — А я схожу за утренней прессой.

***

После душа, я втиснул ноги в тапочки, набросил шелковый халат прямо на голое тело, и побрел к лифту. Зеркало в кабине показало мне помятого, но вполне довольного жизнью господина с блеском в глазах.

Внизу, в вестибюле, царила гулкая тишина. Суббота. Редакция замерла, приходя в себя после вчерашнего штурма Голливуда. У массивных дверей на посту дежурил Лоренцо — один из парней Гвидо, здоровяк с лицом, вырубленным из гранита.

— Доброе утро, — я кивнул ему, стараясь не морщиться от резкого звука собственного голоса.

— Доброе утро, мистер Миллер. Ну и шуму вы вчера наделали, — он одобрительно ухмыльнулся, провожая меня взглядом. — Город только о вас и гудит.

— Мы в газетах?

— Я по радио слышал о “кроликах” на красной дорожке. Разврат и падение нравов

— Это еще не падение. Главное пике впереди.

Я вышел на крыльцо. Погода, решив поддержать мое похмельное настроение, испортилась. Яркое калифорнийское солнце позорно дезертировало, спрятавшись за плотными свинцовыми облаками, нагнавшими сырость с океана. Бульвар был пуст. В утро субботы Лос-Анджелес напоминал декорации к фильму, съемки которого внезапно отменили: ни машин, ни вечно спешащих клерков, только редкий мусор, гоняемый ветром по тротуару.

На стене здания красовался наш новенький почтовый ящик. Я открыл его ключом, и на меня буквально вывалилась кипа утренней прессы. Сверху лежала «Лос-Анджелес Миррор». Лим Грубинг не подвел — его материал вынесли на видное место в разделе светской хроники.

Я развернул газету, чувствуя, как типографская краска пачкает пальцы. Заголовок кричал: «ПАДЕНИЕ ГОЛЛИВУДА: КРОЛИКИ НА КРАСНОЙ ДОРОЖКЕ И ГНЕВ МАЙЕРА». Под ним красовалось фото: я, с тростью наперевес, и мои «зайки» в корсетах, чулках и с ушками, в окружении онемевших звезд. На заднем плане было отчетливо видно бледное, перекошенное лицо Луиса Майера.

Я жадно впился глазами в текст:

«...То, что произошло вчера у кинотеатра Граумана, нельзя назвать иначе как культурным землетрясением. Пока добропорядочные граждане ждали премьеры благородной драмы, некий Кристофер Миллер, именующий себя издателем журнала "Ловелас", превратил святыню кинематографа в филиал сомнительного кабаре. Его спутницы, облаченные в вызывающие черные корсеты и — боже, спаси наши души — кроличьи уши, продемонстрировали такой уровень дерзости, который заставил самого Луиса Б. Майера в спешке покинуть дорожку...»

Дальше Лим Грубинг расходился не на шутку:

«Миллер называет это "свободой". Мы же называем это прямым вызовом общественной морали. Если этот "Ловелас" хотя бы наполовину так же провокационен, как его живая реклама, то почтовым службам США пора готовить дополнительные склады для конфискации тиража.

Вот же сука! Я посмотрел выходные данные газеты с обратной стороны. Ага, корпорация Херста. Уильям начал войну.

«... Голливуд шокирован, но, признаемся честно, Голливуд заворожен. Кто этот авантюрист и к чему он ведет нашу молодежь?»

— Ну всё, — я почувствовал, как по спине пробежал холодок азарта. — Мы проснулись знаменитыми.

Я поднял глаза от газеты, собираясь вернуться в тепло здания, и замер.

С другого конца пустой улицы, от припаркованной машины, ко мне бежал человек. На нем был распахнутый, грязный плащ, полы которого хлопали по ногам, как крылья подбитой птицы. Мужчина покачивался, его заносило на поворотах, он спотыкался, но упорно сокращал дистанцию. Лицо было серым, заросшим густой, неопрятной щетиной.

Когда он подбежал на десяток шагов, я, похолодев, узнал его. Это был Коллинс - экс главный редактор Эсквайра. Сейчас он выглядел раздавленным неудачником, чью карьеру и жизнь я переехал своим Роадмастером. Да еще и пьяный - вон как его шатает.

— Миллер! — прокричал он, и в его голосе было столько ненависти, что воздух вокруг, казалось, зазвенел. — Подонок!

В его правой руке тускло блеснула сталь. Револьвер. Коллинс остановился, тяжело дыша, его рука ходила ходуном, но он упорно наводил ствол мне в грудь. Что делать? Бежать? Он выпустит мне пулю в спину. Черт, охранник в здании, на улице никого…

— Ты мне жизнь сломал — прохрипел Коллинс , и слезы потекли по его небритым щекам, оставляя грязные дорожки. — Из-за тебя я, меня… вышвырнули... Моя семья, моя репутация... Я убью тебя!

Я стоял на крыльце в своем нелепом шелковом халате, прижимая к животу стопку газет, возвещающих о моем триумфе. В нескольких метрах от меня человек, доведенный до безумия, собирался поставить в моей истории жирную точку.

— Послушайте, Коллинс... — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Но он не слушал. Безумие в его глазах вытеснило остатки разума. Его палец лег на спусковой крючок. Я замер, глядя прямо в черное отверстие ствола, видя, как медленно, почти торжественно, начинает свое движение курок.

Конец 2 тома.