Любовь как время Рождества

Глава 18

Лорен

Не знаю, как долго мы просидели так. Его руки обнимают меня, держатся за меня, как будто он тонет, а я — единственное, что держит его на плаву.

Я обнимаю его так же крепко, как он обнимает меня, его горячее дыхание щекочет изгиб моей шеи. Одна из моих рук нашла его затылок, мягко играя с его волосами, а другая рисует успокаивающие круги на его плечах.

— Прости, — бормочет он, прижавшись ко мне, но не делает никаких попыток отпустить меня.

— Не за что извиняться, — шепчу я, тоже не ослабляя объятий. Я просто хотела бы, чтобы наше первое объятие произошло при более счастливых обстоятельствах.

Он явно расстроен, хотя я не знаю, почему. И, честно говоря, мне и не нужно знать, если он не хочет мне рассказывать.

Мое сердце разрывается от боли за него. Если бы только я могла хоть как-то облегчить его страдания, я бы не раздумывая сделала это. Хотя я и не из тех, кто лезет в чужие дела, но когда дело касается моих друзей, можете быть уверены, что я брошусь в бой и выцарапываю глаза. В переносном смысле.

— Чью задницу мне нужно надрать? — шепчу ему, пытаясь развеять мрачное настроение. И когда его тело дрожит от тихого смеха, я вздыхаю с облегчением.

— Никаких драк, — наконец бормочет он, слегка ослабляя хватку с моей спины. Затем он передумывает и снова сжимает руки.

— Я угрожала бросить Тыковку в бывшего Ник. — Боже, я до сих пор злюсь, что она меня остановила. Этот идиот заслужил это. — Можешь быть уверен: я брошу камень снега или льда в того, кто тебя обидел. Но я должна быть близко. У меня не очень хорошо с меткостью, — предлагаю я, но он качает головой. — Хочешь поговорить об этом?

— Зависит от того, о чем, — бормочет он, проводя большими пальцами по моей спине, от чего у меня по коже бегут мурашки.

— Зависит от чего?

— Можем ли мы остаться так? — То, как он это спрашивает, почти вызывает у меня слезы на глазах. Он звучит уязвимо, его дыхание дрожит от нервозности.

— Конечно, — уверяю я его и слегка шевелюсь на его коленях, чтобы поправить положение. — Мне больше некуда идти. И ты знаешь, как мне нравится любоваться кирпичной стеной твоего кафе.

— Ты действительно необыкновенная, — бормочет он и глубоко вздыхает. Тишина затягивается, пока я закручиваю один из его локонов на палец, пока он не продолжает шепотом. — Помнишь, я рассказывал тебе, что моя мать ушла?

Я подтверждаю легким кивком.

— Это произошло, когда мне было почти шесть лет, — объясняет он, играя пальцами с подолом моей рубашки. — Все было как обычно. Она помогла надеть рюкзак, поцеловала меня и отправила в школу. Только она так и не пришла за мной. — Он тяжело сглатывает и делает дрожащий вдох. — Я ждал ее часами. Совершенно один на школьном дворе, пока не стемнело, и кто-то наконец не связался с моим отцом, чтобы он забрал меня. А потом, когда мы пришли домой, она просто... исчезла. Собрала чемодан, немного одежды, свои документы и ушла.

Он прочищает горло. Мое сердце болит за него, эмоции забивают горло, мешая сглотнуть.

— Я продолжал надеяться, что она вернется. Как брошенный котенок, я ждал ее у окна. Думаю, прошло около полугода, пока я наконец не понял, что она не вернется. Забавно, что надежда... — Он снова прочищает горло. — Надежда никогда не исчезает полностью. Не было никаких предупреждений. Утром она сказала мне, что увидимся позже. Не было никаких признаков, никаких предупреждений. И ее уход... — Он прочищает горло. — Это повлияло на моего отца. До ее ухода я не питал иллюзий насчет того, что мы идеальная семья, но я думал, что мы друг друга любили, понимаешь?

Он наклоняет голову, кладет подбородок мне на плечо. Его пальцы разжимают мою рубашку, и он притягивает меня к себе, словно я — его личный плюшевый медведь, призванный дарить утешение. Возможно, так оно и есть.

— Он стал таким холодным. На бумаге он выполнял все родительские обязанности: забирал из школы, следил за тем, чтобы я был сыт, покупал мне игрушки и все необходимое. — Он глубоко вздыхает, и ему нужно несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. — Но он больше не читал мне сказки. Мы перестали ходить за мороженым или в кино — наши прежние ритуалы. Чем старше я становился, тем реже он появлялся дома. И, честно говоря, это было к лучшему. Когда он был рядом, я чувствовал, что вокруг него витает какая-то особая аура. Как будто он был заключен в невидимый пузырь. Пузырь, который неизбежно лопался, и тогда он начинал кричать. Обвинял меня в ее уходе, в своем несчастье. В шестнадцать я нашел работу, просто чтобы иметь возможность держаться от него подальше.

— Мне очень жаль, Калеб, — не могу не прошептать я.

— Когда мне исполнилось восемнадцать, он без предупреждения выгнал меня из дома.

Я резко вдыхаю воздух.

— Что?

Мне приходится приложить все силы, чтобы не поддаться инстинктам и не наклониться назад, чтобы посмотреть ему в глаза. Вместо этого я полностью замираю в его объятиях, а гнев напрягает мои мышцы.

— Выгнал? Что, черт возьми?

— Все в порядке, — уверяет он меня. — Это было давно.

— Но это не значит, что все в порядке, — возражаю я, сдерживая поток гневных слов. Решив оставить тему, я добавляю: — Прости, продолжай.

— Как я уже сказал, он выгнал меня. Сказал, что я достаточно испортил ему жизнь. Я собрал свои вещи и сбережения, которые накопил на работе, и уехал. Не спрашивай, как, но я проделал долгий путь на автобусах и в итоге оказался здесь, в Уэйворд Холлоу, прямо на городской площади.

Я сижу спиной к окну, выходящему на эту площадь. Но мой взгляд невольно скользит к зеркалу, где отражаются темные, покрытые снегом деревья, освещенные оранжевым светом уличных фонарей.

— Последний автобус уже ушел, так что мне некуда было ехать. Вот я и оказался там. Мне только что исполнилось восемнадцать, со всеми своими вещами и одной дурацкой сумкой с логотипом «История игрушек» — единственной, которую смог найти. — Его тело сотрясает сухой смешок. — Бобби нашел меня там.

— Так ты с ним познакомился? — Я рисую пальцем маленькие символы вечности на его спине.

Калеб кивает, прислонившись к моему плечу.

Он взглянул на меня и решил взять меня под свое крыло. Он предложил мне место для ночлега в обмен на помощь в кафе. В конечном итоге это обернулось выгодной для всех ситуацией.

Я наклоняю голову, и его щетина мягко щекочет мое ухо.

— После несчастного случая с грузовиком Бобби пришлось уволиться с работы. Он получил хорошую компенсацию от бывшего работодателя и жил на эти деньги, пока его сестра не попросила его временно заменить ее в кафе. Но за год до моего появления здесь она решила сбежать с каким-то парнем, которого встретила на круизе, и переехала во Францию. Бобби пытался удержать кафе на плаву, но его нога не слушалась его так, как он надеялся. Ему нужен был кто-то, кто бы заменил его. И этим кем-то оказался я.

Его тело постепенно расслабляется. Мышцы под моими пальцами больше не твердые, как камень, хотя его объятия не становятся мягче.

— Он научил меня, как управлять кафе. Как печь. Через некоторое время он разрешил мне переехать в его старую квартиру над клиникой Генри. Когда мне было двадцать пять, он официально передал кафе мне. Единственное, что он потребовал в обмен, — это обещание бережно относиться к нему, пожизненный бесплатный кофе и выпечка.

— Он заключил выгодную сделку, — шепчу я, мягко кивая, прижимая подбородок к его плечу.

Его смешок наконец звучит более оживленно.

— Он также заставил меня ходить на терапию, — еще один глубокий вздох. — Хотя я не думаю, что это помогло мне так, как мы оба предполагали.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что Генри попросил меня подумать о терапии всего несколько дней назад. Прочитал мне целую лекцию о том, что я должен взять себя в руки, и как он за меня переживает. — Он мягко качает головой. — Он даже оставил мне номер одного из своих клиентов, который является терапевтом. Но, с другой стороны, учитывая, что моя мать и, по-видимому, сестра просто ввалились сюда, может быть, мне стоит воспользоваться его советом.

— Они что? — громко спрашиваю я. Что за черт? — Как? Почему? А?

— Спасибо. Это была моя реакция. Только немного более...э-э… выразительная, признаюсь. — Его пальцы начинают играть со швом моей рубашки. — Это было нереально. Я никогда не думал, что увижу ее снова.

— Чего она хотела? Она извинилась?

— Я не дал ей возможности, — признается он, потирая ткань между пальцами. — Я сказал им убираться. — На несколько мгновений наступает тишина. — На мгновение я подумал, что все идет хорошо, но прошло пять минут... — Он щелкает пальцами. — И я в полном хаосе. Я научился справляться с болью и гневом, Лорен. На протяжении многих лет я держал их под контролем, и постепенно они превратились в воспоминания, которые только иногда всплывали на поверхность. Но сегодня? — Он глубоко вздыхает. — Я просто ослеп от ярости.

— Эй, — говорю я мягко. — Ты оказался в крайне непростой ситуации. Пока никто не пострадал физически, я считаю, что твоя реакция была вполне оправданной.

— Возможно, мне стоит принять предложение Генри. Я даже не уверен, что мой старый терапевт еще работает. Хотя сомневаюсь, что он сможет сказать мне что-то новое.

— А что тебе говорили? шепчу я, глядя на него снизу-вверх, но вижу лишь его волосы.

Его плечи напрягаются, но он продолжает говорить:

— Что это не моя вина. Что оба моих родителя меня подвели. Что я достоин любви.

— Еще бы, конечно, — выдыхаю я, не в силах сдержаться. Слегка откидываюсь назад и целую его в висок.

— И знаешь что? — спрашивает он, теперь уже его очередь ослабить хватку. Я откидываюсь еще дальше, пока наши взгляды не встречаются. Сердце пронзает боль. Боже, какой же он уязвимый. Красные, опухшие глаза, щеки, покрасневшие от того, что он их кусал. Не успеваю опомниться, как мои руки обхватывают его лицо, стирая последние следы слез.

— Я тоже заслуживаю кусочек той, наверное, уже остывшей пиццы, которую ты принесла.

Я замираю, прижимая большие пальцы к его щекам.

— Серьезно? — спрашиваю сухо, хмуря брови. Какой неожиданный поворот в разговоре.

Он пожимает плечами.

— Серьезно. Я голоден.

Покачав головой, медленно сползаю с его колен и встаю на шаткие, покалывающие ото сна ноги, оказавшись рядом с его стулом.

— Ну, так не пойдет, — говорю и делаю шаг назад. Если он хочет сменить тему, я позволю. Пока что. — Я не была уверена, что ты хочешь, поэтому попросила сделать разные половины. Одна: шпинат, пепперони, четыре сыра, другая: половина простой Маргариты.

— С ананасом. Для протокола. То, что обычно заказываю я. Но эти подойдут. — Он быстро вытирает лицо рукавом и берет кусок. Я морщусь, заставляя его рассмеяться. — Не критикуй, пока не попробуешь.

— О, я пробовала, — мы направляемся с ним к прилавку. — Мне не нравится такая консистенция на пицце, и грибы я тоже не люблю. — Я пожимаю плечами и останавливаюсь. Мне нужно сказать ему кое-что, прежде чем позволить сделать вид, что нашего разговора не было. И я буду шокирована, если он поступит именно так.

— Спасибо, — говорю я, выжидая, пока его глаза найдут мои, а брови удивленно сдвинутся. — За то, что рассказал мне.

— Спасибо, что выслушала, — отвечает он, сжимая мою руку, когда проходит мимо. — Это помогло.

— Хорошо, — шепчу я и в ответ сжимаю его руку. — Это хорошо.

Есть исследования, доказывающие, что после того, как позволишь себе близость с человеком, чувствуешь себя с ним в большей безопасности. И между Калебом и мной произошло нечто столь же значимое. Я чувствую себя ближе к нему, чем когда-либо. Словно он проделал крошечную дверцу в метровой стене вокруг своего сердца. Не открыл ее, но оставил ключ для меня.