Маленькая хозяйка большого дракона

27. Супружеский долг

В последние дни Дарьяна сильно уставала, буквально валилась с ног. Живот был уже внушительным, мыть полы с таким было неловко, болела спина, постоянно хотелось спать. Никогда еще зима не казалась ей столь долгой. Ей вдруг начало казаться, что в деревне зимой было гораздо спокойней: особой работы нет, день белый короток. Спать можно вволю, книжки читать при лучине, с теткой вести неторопливые беседы.

Когда было много солнца — Дарьяна вышивала. Ее полотенца, да блузки, да платочки белые охотно покупали на ярмарках. Работала она всегда быстро и аккуратно, не уставая и не ленясь, за зиму всегда красоты создавала целый сундук.

А когда вышивать да шить не хотелось — можно было с ребятней кататься с горки или бросаться снежками. Самой было уже неловко: взрослая же девица, а вот если с Маланьиными детками — тут всегда можно сказать, что она просто в няньках.

А еще к зиме в Погорелках открывали школу — аж до самой посевной. Дарьяна сама вызвалась старших детей из Малиновки туда провожать, охотно сидела в уголке на их уроках, учась вместе с детьми. Ей очень нравилось. Будь ее воля — она бы вечно учителя слушала. Особенно ей нравились всякие уроки про дальние страны, а еще — про старинных королей и разные древние обычаи. Жаль только, что не по всякой погоде дети в школу ходили. Коли мороз сильный или метель — то оставались по домам.

Так вот, оказалось, что зима в городе — это совсем другое. Тут не надо было вставать раньше солнца, носить дрова, топить печку холодными руками, топая по обледенелому полу в валенках на босу ногу. И воду из колодца носить, греть у печки, скотину поить и кормить. Есть у тебя силы, нет ли, больной ли, здоровый, попробуй не встать — замерзнешь, помрешь с голодухи — никто не заметит.

В городе было иначе. С утра надо было надевать толстые чулки, вязаные панталоны, юбку стеганую, рубашку, жилетку поверх, потом шубу, шапку и шаль, засовывать ноги в валенки и плестись на работу и учебу: пусть даже сквозь метель, рискуя заблудиться, или по самому зубодробительному морозу. Рай прям, а не жизнь (Дашка уже знала, что значит мудреное слово «сарказм»).

Студенты зимой были ужасно небрежны: никто не снимал валенки и сапоги при входе в здание, не сметал с себя снег на крыльце, как делали это добропорядочные селяне. Нет, весь снег был внутри, на полах превращаясь в грязную кашу, и Дашка потом ползала с тряпкой, снова и снова намывая полы.

После зимы пришла весна, но грязи стало еще больше, да и сама Дарьяна была уже довольно неповоротлива. Злилась сама на себя, кусала губы, утирала слезы, но и полы мыла исправно, и на лекциях сидела, благо, писать быстро к тому времени уже научилась и понимать хоть что-то начала. Учиться по-прежнему было интересно.

Домой возвращалась затемно, едва перебирая ногами. Хотелось просто упасть в постель и не шевелиться, но в ее окнах внезапно горел свет. Хозяйка явно ждала Дашу на ужин. С одной стороны, ужин — это великолепно. От одной только мысли о горячей еде — уже не важно, какой, главное, что горячей, сжимался желудок и рот наполнялся слюной. С другой — вдова будет рассказывать про свою несчастную жизнь и читать скучные письма от детей, которые жили далеко и мать совсем не навещали. Подумала и решила — ради еды можно и потерпеть. Тем более, что завтра выходной. Именно сегодня лучше поесть, чем поспать.

Зашла в дом, сняла аккуратно ботинки, в одних только чулках прошлепала в свою комнату… и замерла, глазам своим не веря. За столом сидел ее блудный супруг собственной персоной — и совершенно нагло улыбался. Дернулась, ища глазами полено. Запустить бы прямо в лоб этой чешуйчатой сволочи — чтобы морда не была такой довольной!

— Привет, Мышка-обжорка, я вернулся.

— Почему обжорка? — прищурилась Дарьяна, заранее зная его ответ.

— Ну ты кругленькая такая… Даша! Не вздумай! Даша, положи кочергу! Уронишь ведь на ногу, будет больно! Дарьяна Лефлог, прекратите бить мужа своей кочергой!

Но Дарьяна прекратить не могла. Ей отчаянно хотелось сделать ему больно — хоть вот так. Лучше бы сердце его черное выцарапать и растоптать — как он ее растоптал. Но, вероятнее всего, у этой сволочи вместо сердца золотой самородок, поэтому она лучше будет бить по голове. Гвидон ее, конечно, без труда скрутил, вырывая грозное оружие. Впрочем, сил сопротивляться у Дарьяны особых не было.

— Угомонись, сумасшедшая, — шипел дракон отнюдь уже не весело, потирая больно ушибленное плечо. — Дура!

— Убью, — бессильно отвечала девушка, мечтая только об одном — сейчас перед ним не разреветься.

В последние дни она стала уж больно плаксивой, рыдала по каждому пустяку. Это все из-за ребенка, конечно, тетка Маланья тоже, когда в тягости была, ревела постоянно. Хотя потом обратно становилась вся из себя грозная. Это утешало — вот родит Дашка и снова станет спокойной и твердой. Или не станет.

— Так, Дашка, прекращай. Ты чего на меня взбеленилась? Я ж вернулся, ты не рада?

— Вы, господин Лефлог, меня в заблуждение не вводите, — выплюнула она. — В ваши жизненные планы я явно не вписываюсь, да и не вписывалась никогда, так что извольте объясниться, что вам от меня так срочно потребовалось? Развод, да?

Да, Дарьяна научилась за это время выражаться более-менее изысканно, перестала «штакать» и «шокать», когда себя в руках держала, конечно. Но губы у нее все равно задрожали: быть «разведенкой» — это позор немыслимый. Разводятся в ее королевстве только с гулящими девицами, это на всю жизнь клеймо. Лучше уж — вдовой. Оглянулась — кочергу Гвидон предусмотрительно убрал за спину.

— Даш, ну ты чего? — удивленно и даже испуганно спросил парень. — Какой еще развод? — и прищурился подозрительно. — Или правда, что к тебе Гринька снова сватался?

— Ага, и Янек еще, — радостно подтвердила Дарьяна. — А ты шта думал — я тута пропадать буду в одиночестве?

— Думал? Я знал, дорогуша. И знаю отлично, Мышка-задира, — в этом твоем мире со мной сравниться вообще никто не может. Никакие Гриньки с Янеками тебе не нужны. Можешь даже не врать, я все вижу. А эти все… ну конечно, моя жена — очень завидная партия. На абы ком я и не женился бы. Ты как тут, скучала?

Ну да, он же мысли читает, она и забыла. Чертов змей! Чтоб ему… чтоб ему снова ошейник надели! Снова невыносимо захотелось ему дать в зубы поленом. А он улыбался как всегда с видом мальчишки, попавшегося на воровстве леденцов и конфет, немного смущенно, но радостно. Ну вот как с ним ругаться, скажите?

Как же она соскучилась по этому невозможному зубоскалу! Все вокруг были какие-то мрачные. Никто не радовался, как он — каждому утру и каждой звезде. Вот, он снова смотрит на нее так очень хитро и ржет, как конь.

— Иди сюда, Мышка-хитрюшка, и срочно обними мужа своего, как полагается!

— До смерти задушить? Чтоб не мучился?

— Можно и до смерти. Я же бессмертный, забыла, Мышка-толстушка?

Беременность ей очень шла. Но впалые щеки, огрубевшие руки, худоба и синяки под глазами от зорких глаз дракона не укрылись. Он накормил ее ужином, поминутно отбиваясь от тычков и затрещин, зубоскаля, ее веселя и тщательно обдумывая свой план. Завтра поговорят, а сегодня… Подхватил ее на руки, усадил к себе на колени, уложив свои большие руки на круглый упругий живот, и вдруг замер потрясенно:

— Он… шевелится!

— Ну да, давно уж, — Дашка на его жестких коленях поерзала, устраиваясь поудобнее, прижалась доверчиво щекой к плечу, а Гвидон все никак не мог прийти в себя.

До этого момента младенец для него был чисто теоретическим. Чем-то непонятным, образным, только, пожалуй, словом. А теперь он сам своими руками ощущал довольно могучие толчки в животе у Дашки. И… гордился. Это — его ребенок, он сам приложил руку… в смысле, чресла, к его возникновению.

— Как это… непонятно, — задумчиво протянул дракон, не зная, как выразить чувства словами.

— Та шта тут непонятного? — зевнула Дашка. — Тебе, неучу, рассказать, откуда дети берутся?

Гвидон качнул головой, снова ее «считывая». Она бы с радостью и рассказала, и показала на практике, но он уже не хотел. Слишком уж ошеломляюще было осознание причастности к чуду бытия.

— Ты спишь на ходу, — упрекнул он супругу. — Давай-ка в постельку.

Раздел ее, засунул под одеяло, погладил по спине — и Дашка засопела почти мгновенно. А он лег рядом, положил ладонь на ее живот и все прислушивался — не толкнется ли сын снова.

У них, у драконов, было полно недостатков. Древние рептилоиды совершенно не зря слыли эгоистичными, жадными, с очень своеобразным пониманием справедливости и добра. Даже светлые, они были драконами. Но родительский инстинкт этого древнего племени тоже был легендарным. Уже спустя час сердце Гвидона билось в унисон этому маленькому сердечку, еще не рожденному. Они чувствовали друг друга, они мысленно разговаривали. Приковала Дашка таки Алмазного цепями адамантными — не разбить эту связь теперь, не разорвать. Дракон, даже такой еще слабый и юный, как младший Лефлог, может мир разрушить ради благополучия отпрыска. А может и новый построить. Смотря как дело пойдет.

Единственным артефактом, взятым из родного мира в эту вынужденную «командировку по семейным делам» была вещица легендарная, бесценная и прославленная многими поколениями студентов и курсантов.

«Шпаргалка» была вовсе не кучкой бумажек в кармане и не неровными записями на девичьих коленках под юбкой. Небольшое темное кольцо — безразмерное, скромное и малозаметное — надевалось на средний палец ведущей руки (а Гвидон был левшой, как и все Оркины вместе с их прямыми потомками) и было носителем всех магических знаний его мира. Туда методично записывались все заклинания, справки о всех когда-либо созданных артефактах. Такой вот магический гугл вместе с яндексом на пальце. Менталисты могли задать вопрос «шпаргалке» мысленно и получить весьма исчерпывающий ответ.

Артефакт этот хранился в личном сейфе Ладона, числился в топе самых ценных сокровищ и на руки выдавался по отдельному приказу Инквизиции.

Гвидону его выдали со словами: «Потеряешь — можешь не возвращаться». Потерять артефакт было невозможно, так что молодой дракон даже сразу не понял, о чем это отец.

Зато понял отлично, какая это прекрасная вещь, когда одним взмахом руки и парочкой заклинаний утром купил продукты (оплатив их и внушив владельцам сразу нескольких лавочек навязчивую идею снабжать его только самым лучшим), приготовил завтрак, отправил порталом жену на учебу, а вечером — одним щелчком пальцев привел все аудитории и коридоры Университета в состояние первозданной чистоты и образцового порядка.

Дашка ошарашенно хлюпала носом и хлопала своими глазищами.

А юный дракон с огромным трудом сдерживал все порывы молодого и страстного организма. Нет, только сама пусть приходит. Маленькая врединка точно была вполовину драконицей, и Гвидон ощущал это теперь всем своим существом.

Он готов был ходить за ней, как комнатная собачка, и просто нюхать. Видимо, феромоны беременной рептилии на него так повлияли, не иначе. Хотелось ее гладить, носить на руках, кормить и поить, еще много чего очень сильно хотелось, но нервировать и без того очень уставшую и издерганную Дарьяну было совсем ни к чему.

Он тяжко раздумывал, глядя на жадно евшую неожиданную эту свою жену. Что им делать?

Когда он летел сюда, твердо намеревался поступить очень просто: дождаться ребенка (он пытался было вякнуть отцу: мол, давай я дождусь срока тут и сгоняю потом за ребенком, так тот чуть голову не откусил отпрыску), выдать Дашке взамен большущий мешок чистого золота, забрать сына и быть таковым.

Дома бабушки с дедушками давно скучали по детям, как он думал. Вот пусть и развлекаются. Отличный был план, так ему казалось еще на Земле.

А сейчас… Эта маленькая врединка, бросившая свое бесценное хозяйство, вкалывавшая на работе, сидящая за студенческой партой только лишь для того, чтобы вывести их еще не рожденного ребенка «в люди», вызывала у него если не любовь, то совершенно точно — уважение.

Синяки под глазами, запавшие щеки, огрубевшие руки. Он снова и снова цеплялся взглядом за эти признаки нелегкой жизни. Это будущая мать его сына? Ну и какой он дракон после этого? Никакущий дракон.

Даша, поежившись под взглядом задумчивого Гвидона, отставила пустую тарелку и положила ложку на стол.

— Ну шта, супруг мой, пора поговорить? Мне сразу хватать кочергу, или чуток погодим для надежности?

Снова «заштакала». Очень волнуется, глупенькая. Такая маленькая, такая смелая Мышка.

— Да, сейчас принесу, дорогая. Тебе так уютнее? Я, ты, кочерга… м-м-м… какие фантазии.

Он снова смеялся ей прямо в лицо, весело блестя своими невозможно яркими глазюками. Змей, как есть змей.

— А если серьезно? Зачем ты явился? Я же тебе не нужна. Да и ты мне без надобности. Сами отлично прожили бы.

Да уж, он видит. Он многое видит, даже то, чего не хотелось бы. Как ни прискорбно, она тут права — с ее упорством, глядишь, и весь этот их Университет к рукам прибрала бы.

И как вот ее уговаривать? Что рассказать, а о чем предусмотрительно промолчать?

— Ты мне брачную клятву давала? Слова ее помнишь? Так я тоже давал, вот немного освободился и прилетел.

— Да? И откуда летел-то? Где тебя черти носили?

Ох, как с ней было трудно! Гвидон отлично помнил слова своего сиятельного папаши:

«Врать женщине можно, но лучше той, которую не планируешь больше увидеть ни разу». А эта особа уходить из его долгой жизни вообще не планировала. Врать ей не стоило.

— Я был дома. Отец меня вывел обратно, в мой мир.

Улыбнулся в ответ на скептический взгляд Дашки, аккуратненько (с помощью «шпаргалки», конечно) левитировал над столом пирожок из блюда со свежей выпечкой и отправил себе прямо в рот. Маленький фокус для подтверждения слов.

— Хорошо тебе там было? Небось купался в роскоши, делать не надо совсем ничего, чай не деревня.

Тут он не удержался и заржал совершенно неподобающе. Ну да, роскошь казармы совсем не деревня, конечно. Маршировка по плацу никак не сравнится с тяжелым трудом водоноса.

— Даш, я учился. Говорил же тебе: до того, как попасть сюда к вам, меня угораздило стать курсантом Академии. Это такие почти что студенты, только военные. Нас из казарм выпускают в увольнение раз в неделю. Отличников — дважды. Ты теперь себе представляешь, как это бывает. Кстати, завтра хочу с тобой сгонять к вам на пары, послушаю, чему учат студентов. Ты-то сама что там делаешь?

Напряжение спало. Он кожей почувствовал, как ей полегчало. Не шлялся муж по миру, а трудился. О, женщины, до чего же вы все одинаковы!

— Тебя не пропустят. Можно только адептам и тем, кто тут работает — вольнослушателям.

— Милая женушка, — он поднял в воздух еще один пирожок и повесил его прямо перед ее носом, такой вкусный, так пахнущий аппетитно, что Дара не выдержала, поймала румяный треугольник пальцами и отправила в рот. — Я никого не спрошу. Меня просто совсем не заметят. Или ты там завела ухажеров, и муж тебе явно не нужен?

Ну да. Завела, непременно. Дарьяна тут же вспомнила надменные и даже брезгливые взгляды адептов. Они все были детки из самых богатых и уважаемых семейств этого королевства. Полы, чай, не мыли по вечерам, пузом беременным двигая ведра по полу.

Эти мысли пронеслись вихрем в ее голове, но дракон их поймал. И разозлился. Очень разозлился: эти… эти мажоры себе позволяли пренебрежение в адрес его жены? Ну, он им задаст, погодите. Заодно и расположение Дашки подкормит героическими поступками. Супружеский долг, говорите?

Он его выполнит.