Маленькая хозяйка большого дракона

37. Рождение сына

Дару крутило и било, сворачивало в гармошку. Она шипела, как кошка, стонала, цепляясь за Даню. Вдруг глаза у него округлились. Ого, интересно, он только один это видит?

На кресле в родзале для магически одаренных и прочих ошибок природы (иных) происходило весьма необычное действо. Рождался дракон и рождалась… драконица. Тонкие Дашкины руки вдруг покрылись мелкой чешуей, восхитительно-черной, опаловой, с огненными всполохами и яркими искрами, лицо затянулось щитками, и секунды спустя толстый хвост упруго бил по ногам всех присутствующих — несчастных и неподготовленных.

— Ма-а-ам! — Гвидон никогда еще не был так близок к глубокому обмороку.

— Ага, сын. Красавица, да? Поздравляю, Дарьяна только что стала бессмертным драконом. Черная, опаловая, красота-то какая. Ну, теперь все пойдет как по маслу.

— Она что… яйцо мне снесет⁈

Он опасливо отдернул руку из-под удара хвостом. И почувствовал вдруг непреодолимое желание обернуться в свою ипостась. Стать алмазным и встать рядом с этой самкой. Своей и больше ничьей.

Отец, рядом стоявший, вдруг его отодвинул и громко заржал, как тот конь.

— Идиот ты, отец молодой и перспективный. Мы живородящие. Я ее верну сейчас обратно, она так отдыхает и регенерирует. Да, малышка? Давай, nago!

Ничего. Ладон едва лишь успел увернуться от удара хвостом этой мелкой нахалки. Хорошо еще, не в боевой ипостаси, так еще не умеет, а то тут ловили бы ее, рожающую и порхающую на черных крыльях по родзалу.

— Привязать? Чтоб не рыпалась, пока не родит? — Ладон был заметно обижен. Как так, его, древнего, и не послушалась мелкая эта девчонка?

В ответ Гвидон отчетливо зарычал, и руки его покрылись чешуею…

— Ну да, дорогой. И на цепь, а то вдруг улетит? Отойдите, мужчины, мы сами. Да, малышка? Зачем ты хвостом размахалась? Тужимся, дорогуша, и дышим. И не слушай ты их, они не рожали и не собираются.

Словно в ответ на ласковые слова мамы Марго Дашка вздохнула, дыша тяжело и… стала снова собой. Ну да, ей она доверяла, конечно. И первое, что заорала эта мелкая вредина на весь родзал, было:

— Уберите его, я некрасивая! Даня — уйди, выметайся, никого не рожу, пока ты тут стоишь! Вон отсюда!!!

Вот так-то? Прогнали его, и со свистом. Почему-то против присутствия там всех остальных Сиятельных она даже не пикнула.

Несчастный молодой дракон теперь отчаянно метался по коридору, прислушиваясь к доносящимся из родильной палаты голосам, с ужасом ожидая криков и стонов своей супруги. Но она почему-то молчала, и это пугало его еще больше. И когда спустя целую вечность вдруг раздался мощный младенческий вопль, Гвидон сполз по стенке, совсем зеленея. Жива ли? Сил и мужества заглянуть в палату и выяснить уже не было.

И только когда вышел отец, вытирающий пот со лба, с недоумением поглядевший на испуганного сына, Гвидон тихо спросил:

— Все хорошо, ведь правда?

— Мальчик. Наш, алмазный. Большой, четыре с хвостиком килограмма. Бедная Даша, тяжело ей пришлось. Отдыхает, измучилась, бедная. Опаловая…

Даня закрыл глаза и откинул голову на стену. Спит. Измучилась. Больше никогда! На следующие роды он будет рядом с ней до конца, чего он там, вот скажите, не видел? Все, это не обсуждается.

Пока пришел в себя, пока переодел халат и бахилы, пока руки перестали дрожать, прошло не меньше получаса, и в палату к своей семье он заходил уже спокойный и веселый, лишь немножечко бледный. Зрелище, ему явившееся, поражало нехитрой своей красотой и гармонией: на широкой кровати, утопая в подушках, лежала Дарьяна и кормила грудью младенца. Крошечного, красного, сморщенного и с белым хохолком волос. Его, Гвидона, сына.

Он осторожно присел на край рядом и протянул руку к малюсенькой ножке. Какой контраст! Какое… чудо, иначе не назвать. Он вот, великий дракон, отличник в учебе, так много знающий уже и умеющий, никогда подобного не сотворит. Живого, настоящего.

— Ну и шта мы застыли? — недовольно посмотрела на дракона Дарьяна. — Где благодарности же… — осеклась, снова вспомнив, что их брак в этом мире недействителен, прикусила губу. — Женщине своей? Я тут, между прочим, мучалась, пока кто-то кофий пил в коридоре. Мог бы хоть сказать что-то!

Гвидон даже немного обиделся, сразу захотев много чего сказать. Взглянул на нее, улыбнулся. Такая маленькая, такая уставшая. И сказал наконец, подбирая слова:

— Ты героиня, Мышка-мамашка. Спасибо за сына.

— На здоровьице. Девочку еще хочу, что думаешь? Ванюше нашему сестричку.

— Ка… какому Ванюше? Договорились же, что Илларион!

Ему было смешно: все пошло, как обычно. С этой женщиной договариваться? Разве что брать сразу кровные клятвы. Как решила она, так и сделает, точка. Молча, тихонько, на тоненьких лапках — как мышка.

— Да ты посмотри на него! — фыркнула Дашка. — На вот, посмотри, давай, — и бесцеремонно сунула младенца прямо в руки счастливому отцу. — Ну и где же тут Ларик? Это Ванечка, сразу видно!

Гвидон осторожно подхватил этот крупный кулек из пеленок. Разных младенцев он видывал, с матушкой покатавшись по тундрам, от маленьких и синих воронят до крепких оборотней-косаток. Но это — другое. Сын, его отпрыск, наследник великого рода. Ценность такая, что страшно даже брать в руки, а вдруг не удержит? Но сын смотрел на него совершенно спокойно, и глаза у него были небесно-голубые, льдистые, искрящиеся, точно алмазами. Его, отцовские. Ни черта он в этих глазах не рассмотрел, конечно. Ванька? Илларион? Михрютка? Лопух? Да пусть будет, как Дашка хочет! Бессмысленно даже спорить. Иоанн Гвидониус Лефлог. Пусть будет так. Ванечка так Ванечка. Серьезный какой, и так рассматривает предка внимательно, будто раздумывает — брать его в батюшки или другого себе подыскать? Прямо даже обидно, ведь мать у него вне конкуренции.

Ой!

Пеленки вдруг стали ощутимо теплыми. Ну вот, первое боевое крещение «сыновьей любовью» молодой папашка уже принял.

— Оу! Я понял намек. Даша, держись, я понесся за памперсами. Тебе что принести, дорогая, пока я не встал на крыло, счастливый, но мокрый, как пудель из лужи?

Даша замялась. Что такое «прокладки» она уже знала (реклама!), но тут было все немного сложнее…

— Дань, спроси маму, что мне может быть нужно. Я еще не очень знаю, как все называется. Ну, в мире этом.

Он понимающе рассмеялся. Отличная, кстати, идея. Он и сам уже думал мучительно, как бы так деликатнее все обсудить.

Поцеловал ее в лоб, проведя чутким носом по волосам, еще раз покосился лукаво на сына и был таков.

Даша все удивлялась, перепеленывая сына. И думала. Странный он все-таки, этот дракон. Непонятный. Не испугался, вовсю веселится и мокрый вон даже не злился не капли, а только смеялся. Неправильный, она все привыкнуть никак не могла к этому парню.

В ее деревне мужики к детям и не подходили, и на руки их не брали, пока те уж сами бегать не начинали. А на помощь к молодым мамам приходили бабки, тетки да сестры. Сама вот Дашка, к примеру, всех детишек тетки Маланьи нянчила и отлично знала, как с младенцами управляться. И купать их умела, и пеленать, и укачивать.

Эх, тетку бы сюда! Одной будет сложно, вряд ли великолепная мама Маргарита будет у нее младенца забирать на пару часов…

А у Даньки учеба, сессии, практики. Страшно.

Гвидон стоял и смотрел завороженно на список задач и покупок. Матушка постаралась. Прокладки трех видов, подгузники для новорожденных, присыпки, затирки, подсыпки и кремы. Белье специальное (тоже — все под прокладки), как будто жена его может утечь, словно лужа в песок. Гольфы и бандажи к ним двух видов, косметика, электронная книга и список советов.

Как женщины с этим живут, вот скажите ему? Потому и загадки. С таким организмом, чтоб выжить, им надо иметь сорок пядей во лбу. Так, что там у нас: «крем кормящим от трещин». Иван будет так ее трескать, что все может потрескаться? Очень живо представил себе. И, наверное, зря это сделал. За те несколько кратких минут, что он был там, в палате — успел рассмотреть и оценить.

Как она похорошела! Золотое ли яблоко, ипостась ли дракона проснувшаяся, или, может, рождение сына были причиной тому, но Дарьяна теперь была не просто юной и яркой деревенской девушкой. Перед ним на постели с ребенком лежала красавица, мечта всех поэтов с художниками — все Данаи никчемные нервно сопят пусть в подушку. Линии тела, тонкие черты лица под гривой блестящих волос, глаза эти опаловые. И грудь, тугая, тяжелая, такая… манящая.

Да, грудь… но теперь это — не для него удовольствие. Мучительно вынырнув из сладких грез, он встряхнулся, как пес, отгоняя волну возбуждения. Вздохнул тяжко и пошел, ветром гонимый и солнцем весенним палимый. В аптеку и за покупками. Вот они — будни молодого дракона, отца и практически мужа.