Месть. Цена доверия (СИ)

Глава 12

Войдя в кабинет отца, я дважды повернула ключ в замке и осторожно вскрыла конверт. Внутри было несколько листов машинописного отчета и толстая пачка фотографий. Я начала читать, и с каждой строчкой мир вокруг меня становился все более мрачным и угрожающим.

Первый раздел: «Финансовое состояние объекта Вольский С.И.»

Цифры были страшнее, чем я могла себе представить даже в самых черных фантазиях. Огромные проигрыши в подпольных казино — не разовые, а систематические, на протяжении нескольких лет. Неудачные вложения в высокорисковые стартапы, которые прогорели, не просуществовав и года. Несколько крупных кредитов, взятых у сомнительных личностей под грабительские проценты — от тридцати до пятидесяти процентов годовых.

Общая сумма долга была такой астрономической, что для ее погашения пришлось бы продать не половину, а три четверти всех активов нашей компании. Стас был не просто мошенником и обманщиком. Он был банкротом, загнанным в угол разъяренными кредиторами. И мое наследство было для него не просто возможностью разбогатеть — это был единственный шанс остаться в живых.

Второй раздел: «Активы и связи объекта Ольга Дементьева»

Так звали ее. Ольга Дементьева, 29 лет, образование высшее экономическое. Бывшая ассистентка в одной из логистических компаний, где Стас работал консультантом до нашего знакомства. Познакомились они на корпоративе. Роман начался за полгода до нашей свадьбы.

Квартира, в которой она жила с сыном — трехкомнатная в престижном районе — была куплена два года назад за наличные и оформлена на оффшорную компанию, зарегистрированную на Кипре. Конечным бенефициаром этой компании, как установил Макаров через свои источники, являлся Стас. На ее личных счетах время от времени лежали крупные суммы, происхождение которых было более чем очевидно — переводы с фирм-однодневок, связанных с нашей компанией.

Третий раздел: «Объект «Арсений Вольский»

Здесь была копия свидетельства о рождении. И множество фотографий — результат нескольких дней наблюдения.

Вот Ольга ведет Арсения за ручку на детской площадке. Мальчик смеется, показывая пальцем на собачку. Вот они вдвоем в детском кафе, она кормит его мороженым, он размазывает шоколад по щекам. Вот они в магазине игрушек, он прижимает к груди плюшевого медвежонка.

И вот Стас. Выходит из подъезда ее дома поздно вечером, оглядывается по сторонам, садится в свою машину и уезжает. Входит в детский сад за Арсением. Катает его на качелях в парке. Читает ему книжку на скамейке.

Каждая фотография была как удар ножом под ребра. Это была их настоящая, обыденная, повседневная семейная жизнь. Та жизнь, которой он меня лишил. Та жизнь, которую я просила, а он отказывал мне под благородными предлогами…

А потом я дошла до последнего листа. Это была личная записка от Макарова, написанная от руки его неровным почерком.

«Анна Владимировна,

По Вашей просьбе я запросил через неофициальные каналы материалы по ДТП, в котором погибли Ваши родители. Официальное заключение — техническая неисправность тормозной системы (критический износ тормозного шланга, приведший к полной потере тормозной жидкости). Дело закрыто за отсутствием состава преступления.

Формально все выглядит чисто. Возможно, даже слишком чисто.

Обращает на себя внимание следующее: следователь, который вел дело и закрыл его в рекордно короткие сроки (две недели вместо обычных месяца-двух), через месяц после этого уволился из органов по собственному желанию. По неподтвержденным данным, вскоре после увольнения приобрел недвижимость в Сочи на сумму, значительно превышающую его официальные доходы за последние десять лет службы.

Эксперт-криминалист, проводивший техническую экспертизу автомобиля, также вскоре сменил место работы и переехал в другой город.

Скорее всего, это простые совпадения. Но я бы настоятельно рекомендовал, если это технически возможно, провести независимую техническую экспертизу останков автомобиля. Если они еще не утилизированы. На всякий случай.

С уважением, И.П. Макаров»

Я дочитала последние строки и почувствовала, как комната начинает медленно вращаться вокруг меня. Дыхание перехватило. Слова «следователь», «эксперт», «Сочи» складывались в моей голове в чудовищную, немыслимую картину. Подозрение, такое дикое и страшное, что я боялась даже допустить его в свое сознание, начало обретать плоть и кровь.

Убийство. Он убил моих родителей?

Эта мысль ударила меня с такой силой, что я физически согнулась пополам, как от удара в солнечное сплетение.

И в этот момент все тщательно выстроенные за последние дни защитные барьеры моей психики рухнули разом.

Меня затрясло. Не от слез — от ужаса, от осознания того, с чем я живу под одной крышей. Я не могла нормально дышать. Воздух в кабинете стал густым, вязким, как патока. Я задыхалась, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Дом, который был моей тюрьмой, теперь казался склепом. Стены давили, сжимались, угрожая похоронить меня под обломками моей окончательно разрушенной жизни.

Паника. Настоящая, клиническая паника захватила меня целиком. Сердце колотилось так быстро, что грозило выскочить из груди. Руки покрылись холодным потом. А в голове стучало: «Убийца, убийца, убийца».

Мне нужно было бежать. Немедленно. Бежать отсюда, из этого дома, от этого человека, от самой себя. Но куда? К кому?

Я в панике схватила свой телефон. Начала лихорадочно листать контакты, но руки тряслись так сильно, что я едва могла попасть пальцем по экрану.

Подруги? Что я им скажу? «Привет, девочки, я тут узнала, что мой муж не только мошенник и многоженец, но и, возможно, убийца моих родителей. Как дела у вас?» Это прозвучало бы как бред сумасшедшей.

Психотерапевт? Я сойду с ума, пока буду объяснять ему всю эту невероятную предысторию. Да и поверит ли он мне? Не решит ли, что у меня острый психоз?

И тут мой дрожащий палец замер на одном имени. Алексей Соколов.

Я не думала. Я не взвешивала последствия. Я действовала на чистом, животном инстинкте самосохранения. Он единственный человек, который знает хотя бы часть правды. Единственный, кто не сочтет меня сумасшедшей.

Нажала на вызов.

Гудки. Длинные, мучительные. Я уже хотела сбросить вызов, решив, что совершаю очередную глупость и унижаюсь перед человеком, который и так видел меня в самом жалком состоянии. Но он ответил.

— Слушаю, — его голос был спокойным, деловым, слегка официальным.

А я не могла произнести ни слова. Я просто дышала в трубку — или, скорее, судорожно ловила ртом воздух, издавая какие-то нечленораздельные звуки.

— Анна? — его тон мгновенно изменился, стал внимательным, обеспокоенным. — Это вы? Что случилось?

— Я... я не могу... — прохрипела я, с трудом выдавливая из себя слова. — Я не могу здесь больше находиться. Мне... мне страшно.

— Где вы сейчас? — спросил он коротко, без лишних расспросов и утешений.

Я с трудом назвала свой адрес, запинаясь на каждом слове.

— Хорошо. Не двигайтесь никуда. Ничего не делайте. Просто дышите медленно и глубоко. Я буду через двадцать минут. Максимум двадцать пять.

Он повесил трубку, а я опустилась на пол прямо посреди кабинета, прислонившись спиной к массивному отцовскому столу, и пыталась следовать его инструкции. Дышать. Медленно. Глубоко. Вдох на четыре счета. Выдох на четыре счета. Как учили в йоге, которой я когда-то занималась.

Он приехал ровно через двадцать минут. Я услышала звонок в дверь и на ватных ногах пошла открывать. У меня даже мелькнула мысль — а что, если это не он? Что, если это Стас вернулся раньше времени? Но через глазок я увидела знакомую фигуру.

Открыла дверь. Не знаю, что именно он увидел в моем лице, но он не стал задавать вопросов и требовать объяснений. Он просто взял меня за руку и вывел из дома, усадил в свою машину и протянул бутылку воды.

— Пейте, — сказал он спокойно. — Медленно, маленькими глотками.

Его рука, когда он на секунду накрыл ею мою, была теплой и сильной. И это простое человеческое прикосновение — первое за многие дни — было именно тем, что удержало меня от окончательного падения в пропасть безумия.

Мы ехали из города в молчании. Я сидела, откинувшись на сиденье, и смотрела на мелькающие за окном дома, деревья, людей. Он молчал, сосредоточенно ведя машину и изредка бросая на меня быстрые взгляды. Городские пейзажи постепенно сменились пригородом, потом лесом. Он свернул на узкую асфальтированную дорогу, и через несколько минут мы оказались на берегу большого, спокойного озера.

Он заглушил мотор. Воцарилась абсолютная тишина.

Солнце садилось, окрашивая небо и гладь воды в нереальные розово-оранжевые цвета. Тишина была полной, целительной, нарушаемой лишь тихим плеском воды у берега и далекими криками чаек. Здесь не было городского шума, спешки, агрессии. Здесь можно было дышать.

— Дышите, — тихо сказал он, словно прочитав мои мысли.

И я дышала. Глубоко, жадно, полной грудью. И постепенно спазм в горле начал отпускать. По моим щекам наконец-то покатились слезы — долгожданные, целительные. Беззвучные, горькие, но приносящие облегчение. Я не рыдала в голос. Я просто плакала, и слезы медленно смывали часть того ужаса, который накопился внутри за эти страшные часы.

Он не утешал меня словами. Не гладил по голове и не говорил банальностей вроде «все будет хорошо». Он просто сидел рядом и молча давал мне выплакаться. Его присутствие было спокойным, надежным, как скала в бушующем море.

Когда слезы, наконец, иссякли, он достал из внутреннего кармана пиджака небольшую металлическую фляжку.

— Здесь тот самый «Лагавулин», — сказал он с легкой улыбкой. — Врач бы категорически не одобрил такое лечение, но иногда это помогает лучше любого успокоительного.

Я сделала осторожный глоток. Дымный, торфяной вкус виски обжег горло, дошел до желудка теплой волной, но принес странное, неожиданное облегчение. Алкоголь притупил острые края паники.

— Спасибо, — прошептала я, возвращая ему фляжку.

— Не за что. — Он убрал фляжку и повернулся ко мне. — Хотите рассказать, что случилось?

И я рассказала. Не все — не про подозрения в убийстве родителей, это было слишком страшно и невероятно, чтобы произносить вслух. Но я рассказала про отчет детектива. Про астрономические долги Стаса, про его опасных кредиторов. Про Ольгу и ее квартиру. Про то, как он методично, планомерно обманывал меня годами, создавая для меня мир иллюзий, пока жил настоящей жизнью в другом месте.

Я говорила долго, сбивчиво, перескакивая с одной темы на другую, возвращаясь к уже сказанному. А он просто слушал. Внимательно, терпеливо, не перебивая и не требуя пояснений.

Когда я, наконец, замолчала, он еще долго молча смотрел на воду, обдумывая услышанное.

— Я говорил тебе, что такие люди считают себя неуязвимыми, — наконец произнес он, не поворачиваясь ко мне. — Он был абсолютно уверен, что ты никогда ничего не узнаешь. Что ты будешь до конца жизни благодарной, покорной женой, которая не задает лишних вопросов. Он тебя катастрофически недооценил.

Потом он повернулся ко мне. В его глазах было что-то новое — не жалость, не сочувствие, а нечто большее. Понимание. Уважение.

— Ты очень сильная, Анна, — сказал он тихо. — Гораздо сильнее, чем ты сама думаешь. И ты справишься с этим. Мы справимся.

Он взял мое лицо в свои ладони — осторожно, бережно — и поцеловал меня.

Этот поцелуй был совершенно другим, не похожим на нашу первую ночь. В нем не было отчаяния или страсти. Он был нежным, утешающим, полным сочувствия и понимания. Он целовал мои губы, соленые от слез, и в этом поцелуе не было эротического подтекста. В нем была поддержка. Было молчаливое обещание, что я не одна в этом кошмаре.

Мы вернулись в его квартиру, когда город уже зажег миллионы огней. Он заказал еду из японского ресторана, но я не могла есть — даже запах пищи вызывал тошноту. Он заварил мне травяной чай с мятой и ромашкой. Мы сидели на диване рядом, и он рассказывал мне о своей работе, о книгах, которые читает, о странах, в которых бывал по делам. Он говорил спокойно, размеренно, и его голос баюкал меня, уносил мысли прочь от ужаса сегодняшнего дня.

— А как ты объяснишь Стасу свое отсутствие? — спросил он, когда я уже немного успокоилась.

Я вздрогнула. В панике я совершенно забыла об этой проблеме.

— Не знаю, — призналась я. — Скажу, что была у врача. Или что встречалась с подругой, которая приехала из другого города.

— Нужно быть осторожной, — предупредил он. — Если он что-то заподозрит сейчас...

— Я знаю. Я буду осторожна.

Но внутри у меня все сжималось от мысли о том, что завтра утром мне снова придется вернуться в тот дом, снова играть роль любящей жены рядом с человеком, который, возможно, убил моих родителей.

Он видел мое состояние и не настаивал на разговорах. Когда стемнело окончательно, он просто сказал:

— Оставайся сегодня здесь. Утром я отвезу тебя домой раньше, чем он проснется.

Я не помню, как мы оказались в спальне. Кажется, я просто уснула у него на плече от усталости и эмоционального истощения, и он осторожно отнес меня на кровать. Я помню, как он бережно снял с меня туфли, как укрыл пледом.

Я проснулась с криком. Мне снился отец за рулем той машины, он кричал мне что-то, пытался затормозить, но тормоза не работали...

— Все хорошо, — прошептал Алексей, притягивая меня к себе. — Это был только сон. Спи.

Но я не хотела спать. Не хотела снова видеть те кошмары. Я прижалась к нему ближе, ища защиты, тепла, доказательства того, что я все еще жива, что мое тело способно чувствовать не только боль и ужас.

Я поцеловала его сама. Сначала робко, неуверенно, потом настойчивее. Он ответил не сразу, словно сомневаясь, правильно ли это. Но потом притянул меня к себе крепче.

Эта ночь кардинально отличалась от нашей первой встречи. Тогда была ярость, отчаяние, попытка заглушить боль физической страстью. Теперь была медленная, глубокая нежность. Его прикосновения были осторожными, исцеляющими.

Он целовал мои веки, стирая следы слез. Целовал мои руки, которые еще недавно тряслись от паники. Гладил мои волосы, шептал, что все будет хорошо, что он рядом, что я не одна.

Он не занимался со мной сексом. Он возвращал меня к жизни. Медленно, бережно, с бесконечным терпением. Каждое его движение говорило: «Ты важна. Ты достойна любви. Ты выживешь».

И когда мы достигли пика, это был не взрыв страсти, а тихое, светлое освобождение. Слияние двух израненных душ, нашедших утешение друг в друге.

Потом я лежала в его объятиях, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как бьется его сердце. Ровно, сильно, надежно. Впервые за много дней я почувствовала себя в полной безопасности.

— Завтра будет тяжело, — прошептал он в темноте.

— Я знаю.

— Но ты справишься. Ты сильнее, чем кажешься.

— А если нет?

— Тогда я буду рядом.

Я кивнула, не поднимая головы. Его слова согревали лучше любого одеяла.

Я знала, что это временная передышка. Что завтра мне снова предстоит надеть маску, вернуться на поле боя, провести самые важные переговоры в своей жизни. Что впереди меня ждут новые испытания, новые ужасы, новые разочарования.

Но в эту ночь, в его защищающих руках, я позволила себе на несколько часов забыть об этом. Я позволила себе просто быть — живой, защищенной, любимой. И этого было достаточно, чтобы набраться сил для завтрашнего дня.

Под утро, когда за окнами начинало светать, он осторожно разбудил меня.

— Пора, — сказал он тихо.

Я кивнула и начала одеваться. Он довез меня до дома за два часа до обычного пробуждения Стаса. Мы не целовались на прощание — слишком рискованно. Просто пожали руки, как деловые партнеры. Но в этом рукопожатии была вся наша ночь, все наше понимание, все обещания о будущем.