Месть. Цена доверия (СИ)

Глава 20

Когда я повесила трубку, комната Лены, до этого момента бывшая моим убежищем, наполнилась ядовитым эхом его голоса. Голоса, полного торжества и снисходительного великодушия. «Я все решу. Просто доверься мне». Последние слова звенели в воздухе, смешиваясь с запахом растворителя и масляных красок. Я чувствовала себя грязной. Словно только что добровольно вывалялась в той лжи, от которой бежала.

Победа имела привкус пепла. Я подошла к раковине и долго мыла руки, терла их докрасна, словно пытаясь смыть невидимую грязь — липкое ощущение собственного притворства, фальшивую дрожь в голосе, унизительную роль, которую я только что сыграла с омерзительным, отточенным мастерством. Я победила. Я заставила его поверить. Но какой ценой? Я на мгновение стала такой же, как он — манипулятором, игроком, который дергает за ниточки чужих пороков.

— Клюнул? — голос Алексея в телефоне был спокоен, но я уловила в нем стальное напряжение.

— Проглотил вместе с крючком, леской и удилищем, — выдохнула я, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. — Он в восторге. Он летит на пламя, уверенный, что он — повелитель огня.

— Это самый опасный этап, — предупредил Алексей. — Сейчас он будет абсолютно непредсказуем. Эйфория от близкой победы снимает все тормоза. Он будет неосторожен, но в то же время крайне подозрителен к любой мелочи, которая не вписывается в его картину мира. Твоя задача — исчезнуть. Превратиться в тень. Ты — уставшая, сломленная женщина, которая передала все дела «настоящему мужчине» и полностью самоустранилась…

И я исчезла. Следующие дни я жила в режиме призрака. Моим единственным окном в тот мир, где Стас с упоением рыл себе могилу, были два человека. Тамара Сергеевна, мой верный, невидимый солдат на вражеской территории, и Алексей, хладнокровный стратег, наблюдавший за партией со стороны.

Телефонные звонки Тамары Сергеевны были похожи на военные сводки с фронта. Она звонила с одноразовой сим-карты, всегда в одно и то же время, и ее тихий, размеренный голос рисовал мне картину апокалипсиса, разворачивающегося в стенах моего родного офиса.

— Он сияет, Анна Владимировна, — шептала она в трубку, и я представляла себе ее, сидящую в своей маленькой приемной, с тревогой оглядываясь на дверь кабинета, из которого теперь исходила аура бешеной, лихорадочной деятельности. — Я не видела его таким никогда. Глаза горят, движения резкие, он постоянно напевает что-то себе под нос. Словно помолодел лет на десять.

Стас, по ее словам, полностью уверовал в мою капитуляцию. Он вернул себе трон, и его самоуверенность раздулась до вселенских масштабов. Он больше не считал нужным соблюдать даже видимость приличий. Совещания отменялись, отчеты летели в мусорную корзину. Он заперся в кабинете отца, который теперь считал своим по праву, и превратил его в штаб своей секретной операции.

— Он часами говорит по телефону на английском, — докладывала Тамара Сергеевна. — Кричит, спорит, что-то доказывает. Я слышала обрывки фраз… «непрозрачные юрисдикции», «транзитные счета», «конечный бенефициар». Он полностью погружен в эту игру. Для него больше ничего не существует. Финансового директора он отчитал вчера как мальчишку за то, что тот посмел спросить о назначении какого-то крупного платежа. «Не твоего ума дело, Краснов, — прорычал он. — Занимайся текучкой и не лезь в стратегию».

Каждое ее слово было для меня одновременно и пыткой, и бальзамом. Я представляла его — ослепленного жадностью, упивающегося своей гениальностью, уверенного, что он обводит вокруг пальца каких-то наивных швейцарских финансистов. Он даже не догадывался, что на том конце провода ему подыгрывают аналитики Алексея, специально проинструктированные спорить, сомневаться, создавать видимость сложных переговоров, чтобы его триумф казался ему еще более значительным и заслуженным.

Алексей передавал мне «отчеты» своей команды. Это было чтение, от которого по спине бежали мурашки.

— «Объект ведет себя крайне высокомерно», — зачитывал он мне по телефону выдержки из отчета своего цюрихского «банкира».

— «Пытается произвести впечатление гуру теневых финансов. Поучает, как правильно структурировать сделки, хотя сам предлагает схемы из девяностых. Настаивает на увеличении своей доли, мотивируя это «повышенными рисками на российской стороне». Наши специалисты аккуратно возражают, он впадает в ярость. Он абсолютно уверен, что имеет дело с робкими европейскими клерками, которые боятся собственной тени».

Он был предсказуем в своем высокомерии. Он играл в шахматы, видя доску только со своей стороны, не допуская мысли, что его противник не просто видит на три хода вперед, а сам расставил все фигуры на этой доске.

Я же жила в странном, раздвоенном мире. Днем я была генералом, изучающим карты военных действий. Я сидела за столом Лены, заваленным документами от Тамары Сергеевны, и с холодным ужасом наблюдала, как Стас, словно обезумевший лесоруб, рубит под корень древо, которое мой отец выращивал всю жизнь. Я видела, как он готовит компанию к последнему, решающему рывку — к принятию на счета тех самых пятидесяти миллионов, после которых можно было объявлять о банкротстве.

А вечерами я превращалась в тень самой себя. Я сидела на диване, укутавшись в плед, и смотрела, как Лена работает. Она молча ставила передо мной холст, давала кисти и краски.

— Просто попробуй, — говорила она. — Не думай о результате. Просто выплесни то, что внутри.

Я брала кисть, но руки не слушались. Я смотрела на белый, чистый холст, и он казался мне насмешкой. Как можно было изобразить тот черный, вязкий ужас, что жил во мне? Я пыталась смешивать краски, но они казались тусклыми, безжизненными. Единственный цвет, который я могла себе представить — это цвет запекшейся крови.

Временами меня накрывали воспоминания. Короткие, острые, как укол иглой. Вот отец учит меня кататься на велосипеде. Я падаю, разбиваю коленку. Он не бросается меня жалеть. Он говорит: «Боль — это часть пути, Анечка. Главное — не бояться снова сесть в седло». Вот мама печет свой фирменный яблочный пирог, и вся кухня наполняется запахом корицы и счастья. Она подмигивает мне и дает облизать ложку с тестом. Эти простые, теплые картинки из мира, которого больше не было, причиняли почти физическую боль. Я вспоминала их и думала о нем. О том, как он, убийца, сидел за одним столом с ними, улыбался им, называл маму «мамой», а отца — «Владимиром Борисовичем». Как он ел тот самый яблочный пирог и, возможно, уже тогда просчитывал, сколько будет стоить неисправность тормозного шланга.

От этих мыслей перехватывало дыхание. Я выходила на балкон, вдыхала холодный ночной воздух, и повторяла про себя, как мантру: «Это топливо. Не дай ему стать ядом».

Прошла неделя. Неделя лихорадочного ожидания и наблюдения. И вот, он позвонил. Я узнала его номер и заставила себя ответить только после пятого гудка. Я должна была казаться недоступной, погруженной в свой мир «галерей и творчества».

— Аня! — его голос в трубке звенел от плохо сдерживаемого возбуждения. Он не пытался играть в усталого руководителя. Он был завоевателем, вернувшимся с победой. — У меня новости. Потрясающие новости!

— Что-то случилось? — спросила я вяло, изображая полное отсутствие интереса к его «мужским делам».

— Случилось! Я дожал этих швейцарских зануд! Они согласились на все мои условия! Представляешь, на все! Сделка готова к подписанию. Деньги придут на следующей неделе.

Он говорил быстро, захлебываясь словами. Он не хвастался. Он требовал восхищения. Ему нужен был зритель, который оценит его гениальность.

— О, — только и смогла произнести я. — Это… хорошо. Наверное.

— Не «наверное», а великолепно! — он рассмеялся. — Анечка, мы спасены! Компания спасена! Все наши проблемы решены. Раз и навсегда.

«Твои проблемы, Стас, — подумала я. — Только твои».

— Но нам нужно встретиться, — его тон стал серьезным, заговорщическим. — Нужно обсудить финальные детали. Лично. И… отпраздновать. Только ты и я. Я хочу видеть твое лицо, когда ты поймешь, что я для нас сделал.

Сердце пропустило удар. Вот оно. Приглашение. Следующий акт нашего кровавого спектакля.

— Встретиться? — переспросила я, вкладывая в голос нотки страха и неуверенности. — Стас, я не хочу… Все эти цифры, документы…

— Никаких документов! — отрезал он. — Всей бумажной работой займусь я. От тебя требуется только одно — быть рядом. Я хочу устроить ужин. У нас дома. Как в старые добрые времена. Приготовим что-нибудь вкусное, откроем лучшее вино. Мы должны отметить начало нашей новой жизни.

«Новой жизни». Фраза повисла в воздухе. Я закрыла глаза. Нашей новой жизни не будет. Будет только его конец. И мое начало.

— Хорошо, — прошептала я, изображая покорность. — Когда?

— Завтра вечером. В восемь. Я все подготовлю. Просто приезжай. И надень то синее платье. То, в котором мы были в Милане. Я хочу, чтобы все было идеально.

Он повесил трубку. А я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руке телефон. Мышеловка была готова. Зверь, ослепленный блеском приманки, сам назначил время своего последнего ужина. Завтра. В восемь. Последний ужин.