Месть. Цена доверия (СИ)

Глава 18

Мир не взорвался. Он не раскололся на миллионы осколков, не рухнул с оглушительным грохотом. Он просто… выключился. Словно кто-то повернул выключатель, и все цвета, звуки, запахи исчезли, оставив после себя лишь черно-белую, немую пустоту. Я сидела в тихой квартире Лены, держа в руке телефон, на экране которого застыл последний кадр видеозаписи — искаженное ужасом лицо автомеханика, произносящего имя «Стас». И внутри меня воцарилась тишина. Не спасительная, не умиротворяющая. Абсолютная. Ледяная.

Не было слез. Не было крика, который рвался бы из груди. Не было паники, которая заставила бы меня метаться по комнате. Была только одна мысль. Она не кричала, не пульсировала, не билась в висках. Она просто была . Спокойная, ясная, неопровержимая, как аксиома.

Он убил их.

Эта фраза стала центром моей новой вселенной. Все, что было до нее — семь лет брака, смех, поцелуи, ссоры, мечты о ребенке, боль предательства, даже ярость от его финансовых махинаций — все это схлопнулось в одну бесконечно малую точку и исчезло. Осталась только эта мысль, холодная и тяжелая, как надгробная плита.

Он. Убил. Их.

Я помню, как медленно положила телефон на стол. Как встала и подошла к окну. Внизу жил своей жизнью город: спешили машины, шли куда-то люди, в окнах напротив зажигался свет. Этот мир казался мне декорацией, нарисованной на картоне. Нереальной. Единственной реальностью была фраза в моей голове.

Я не чувствовала своего тела. Руки, ноги, кожа — все это было чужим, какой-то временной оболочкой, которая по недоразумению еще не распалась. Я дотронулась до холодного стекла, и единственным ощущением был холод. Он проникал внутрь, заполняя ту пустоту, что еще мгновение назад была моей душой.

Не знаю, сколько я так простояла. Час? Два? Время тоже перестало существовать. Оно застыло в том моменте, когда я нажала на «play».

Потом, как во сне, я снова взяла телефон. Мои пальцы двигались сами по себе, словно подчиняясь не моей воле, а какому-то древнему, глубинному инстинкту. Они нашли в записной книжке одно-единственное имя, которое сейчас имело смысл. Алексей.

Гудки в трубке казались звуками из другой, давно забытой жизни.

— Слушаю. Его голос. Спокойный, ровный.

А я не могла ответить. Я просто дышала в трубку, и каждый вдох был похож на скрежет ржавого металла.

— Анна? — его тон мгновенно изменился. В нем появились тревога и напряжение. — Что случилось?

А я не знала, что сказать. Как облечь в слова то, что не имело словесного выражения? «Привет, Алексей, человек, который убил моих родителей, все это время спал со мной в одной постели»? Абсурд.

— Мне… — я с трудом заставила свой язык пошевелиться. — Мне нужно тебя увидеть.

Я не просила. Не умоляла. Я констатировала факт. Как говорят «мне нужен воздух» или «мне нужна вода». Это была не прихоть. Это было условие выживания.

— Где ты? — спросил он так же коротко, без лишних вопросов.

Я назвала адрес Лены. Мой голос звучал как чужой, глухой и безжизненный.

— Буду через пятнадцать минут. Не двигайся. Просто жди.

Он приехал. Я не помню, как открыла ему дверь. Не помню, что было на его лице. Помню только ощущение его руки на моем плече. Крепкой, теплой, настоящей. Он не задал ни одного вопроса. Он просто посмотрел на меня, потом на мой мертвенно-бледный вид, на пустоту в моих глазах, и все понял.

Мы ехали в его машине сквозь ночной город. Я смотрела на размытые огни, и они больше не вызывали никаких чувств. Ни тоски, ни восхищения. Ничего. Это был просто свет. Я сидела рядом с ним, и впервые за последние часы ледяное оцепенение начало давать трещину. По его краям поползла мелкая, почти незаметная сеточка. Сначала в кончиках пальцев, потом выше, по рукам, к плечам. Тело начинало вспоминать, что оно живое, и реагировало на ужас так, как ему и положено — страхом.

Мы приехали в его квартиру. Ту самую, с панорамными окнами и видом на россыпь городских огней. Он провел меня внутрь, усадил на диван, укрыл пледом. Его движения были точными, выверенными, почти медицинскими. Словно он имел дело с тяжело раненым человеком, которого нельзя тревожить резкими движениями. Он налил в бокал воды и протянул мне.

— Пей.

Я послушно сделала глоток. Вода была безвкусной.

Он сел не рядом, а в кресло напротив. И молчал. Он дал мне пространство. Дал мне тишину. И в этой тишине я, наконец, смогла посмотреть на него по-настоящему. В его серых глазах не было жалости. Жалость унижает. В них было нечто гораздо более ценное. Узнавание. Он смотрел на меня и видел не просто женщину в горе. Он видел человека, стоящего на краю той же самой пропасти, у которой когда-то стоял сам.

Именно тогда мое тело сдалось. Дрожь усилилась, превратившись в неконтролируемый озноб. Зубы застучали так, что я с трудом могла сжать челюсти. Это была не истерика. Это был бунт организма против того, что узнал мозг. Это было физическое отторжение правды.

Алексей подошел и сел рядом. Он не обнял меня. Он просто взял мои руки в свои. Его ладони были горячими. Он держал мои ледяные, трясущиеся пальцы, и это простое прикосновение стало моей единственной точкой опоры в рушащемся мире. Я вцепилась в его руки, как утопающий цепляется за бревно. Я смотрела на наши сцепленные руки и пыталась сосредоточиться на этом ощущении. Тепло. Крепость. Жизнь.

Эта ночь не была ночью страсти. Страсть — это эмоция, а у меня не осталось эмоций. Она не была и ночью слез. Слезы — это выход для горя, а мое горе было слишком велико. Оно превратилось в черную дыру внутри меня, которая поглощала все.

Это была ночь молчаливого единения. Ночь, когда два человека сидят в полумраке комнаты на фоне равнодушного города и без слов понимают друг друга. Мы не говорили о Стасе. Мы не говорили об убийстве. Мы вообще почти не говорили.

Он рассказывал мне что-то. Тихо, ровным голосом. О своей сестре. О том, как она любила рисовать море. О том, что ее любимым цветом был индиго. О том, как однажды она построила из песка замок, который смыла волна, и она не заплакала, а просто сказала: «Значит, завтра построю еще лучше». Он говорил о жизни. О ее хрупкости и ее упрямстве. И его голос был как тихая, медленная река, которая обтекала острые камни моей боли, не пытаясь их сдвинуть, но делая их чуть менее острыми.

Я слушала его и чувствовала, как озноб постепенно отступает. Как дыхание становится глубже. Я смотрела на его лицо в полумраке, на жесткую линию подбородка, на усталые морщинки у глаз, и понимала, что он не пытается меня утешить. Он делится своей болью, чтобы разбавить мою. Он протягивал мне не спасательный круг. Он прыгнул в мою ледяную воду сам, чтобы я не утонула в одиночестве.

Поздно ночью, когда дрожь почти прошла, оставив после себя лишь глухую, ноющую усталость во всем теле, я сама потянулась к нему. Я просто положила голову ему на плечо. Он не шелохнулся, давая мне привыкнуть. А потом осторожно, почти невесомо, обнял меня.

В его объятиях я не искала забвения или наслаждения. Я искала подтверждения. Подтверждения того, что я еще существую. Что я — это не только моя боль. Что мое тело еще способно чувствовать что-то, кроме холода.

Я сама поцеловала его. Это был робкий, неуверенный поцелуй. Прикосновение губ к губам. Вопрос без слов. Он ответил нежно, бережно, словно боясь меня разбить. В этом поцелуе не было огня. В нем была тишина.

Позже, в его спальне, в свете ночного города, льющемся сквозь жалюзи, мы были двумя тенями, ищущими спасения друг в друге. Каждое его прикосновение было целительным. Он не брал. Он давал. Он гладил мои волосы, целовал мои плечи, мои руки, и каждое его прикосновение говорило: «Ты здесь. Ты жива. Ты не одна». Он изгонял из меня холод. Он возвращал меня в мое собственное тело.

Это не было сексом в привычном понимании. Это был акт утверждения жизни перед лицом абсолютной, всепоглощающей смерти. Слияние двух израненных душ, которые на одну ночь нашли друг в друге убежище от монстров. Когда все закончилось, я лежала в его руках, и впервые за бесконечные часы тишина внутри меня перестала быть мертвой. Она стала просто тишиной. Пустой. Готовой к тому, чтобы ее наполнили чем-то новым.

Я не спала. Я лежала с открытыми глазами и смотрела, как ночные тени сменяются предутренней серой дымкой. Я чувствовала, как что-то внутри меня меняется. Необратимо. Боль никуда не ушла. Она осталась. Но она перестала быть аморфной, всепоглощающей массой. Она начала кристаллизоваться. Превращаться из яда в нечто твердое, плотное. В стержень.

Вчера я была жертвой, оплакивающей руины своей жизни. Сегодня утром я проснулась другим человеком.

Я встала с постели, когда Алексей еще спал. Подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела незнакомая женщина. Та же внешность, те же глаза. Но взгляд… Взгляд был другим. В нем больше не было растерянности и страха. В нем был холодный, острый блеск стали.

Горе никуда не делось. Оно навсегда останется частью меня, как шрам, как фантомная боль в ампутированной конечности. Но оно перестало быть парализующим.

Оно стало топливом.

Чистым, высокооктановым топливом для ненависти. И для мести.

Я больше не хотела плакать. Я больше не хотела справедливости. Справедливость — это для мира, где есть правила. А он жил в мире без правил. И я буду играть с ним на его поле.

Я надела свою одежду. Каждый предмет казался частью новой униформы. Я больше не Анна, обманутая жена. Я — Феникс, восставший из пепла чужого предательства. И я пришла не скорбеть.

Я пришла сжигать.

Когда Алексей проснулся и увидел меня, уже одетую, стоящую у окна, он ничего не сказал. Он просто смотрел на меня. И я знала, что он видит эту перемену.

— Я знаю, что делать, — сказала я, и мой голос прозвучал твердо, без единой дрожащей нотки. — У меня есть план.

Он кивнул. Он не спросил, какой. Он знал, что время вопросов прошло.

Началось время действий. Время охоты. И я больше не была дичью.